Когда мисс Кларк покинула кабинет, Грейс положила руки на парту и опустила на них голову. Взгляд бесцельно шарил по классной доске. Грейс не отличалась усидчивостью и интересом к реальности, но, хлебнув из отцовской чаши наказаний, научилась держать равновесие между миром настоящим и собственным, талантливо балансируя на грани. Но не в тот день. Пока ее мысли занимала Полли и любовь к ней, крепшая день ото дня, во Фреде она прорастала семенем ревности.

– Тебе понравилось? – спросил Фред, чтобы проверить, как глубоко Грейс погрузилась внутрь себя. На уроке они обсуждали «Повелителя мух» Уильяма Голдинга.

– Жаль, я как Джек. Ему тоже не хватило сил заколоть поросенка.

Ответ привел его в замешательство – он был уверен, что она не слушала. Порой завидовал ее умению находиться сразу в двух мирах, но скрыл растерянность за маской мнимой бесстрастности, натянув поверх одну из своих самых обворожительных улыбок.

– Опять ты все напутала, Грейси.

– Фред…

Он вопросительно хмыкнул, с нарочитой аккуратностью складывая книжки и тетради на край парты.

– Полли должна принять смерть от моей руки.

«Я приму смерть от твоей руки» – раньше она говорила это только ему, их кодовую фразу. И что же, теперь она признается в любви к собаке?

– Отец запретил ее трогать.

– Тебе все равно, что говорит отец.

Фред никогда не чтил Филиппа, но и не вступал в открытый конфликт, предпочитая с холодным благоразумием обходить его правила более тонкими, изощренными способами.

– Он накажет тебя.

– И пусть. – Она повернулась на стуле. – Я не могу позволить ей так страдать, Фред. Даже во имя Господа, в которого он верит.

– Ты не осмелишься.

Грейс не убила бы даже комара, вдоволь напившегося ее крови. В любом из ее миров жестокость была неприемлема, однако позволять животному мучиться – тоже ее проявление.

Дождавшись, пока отец запрет двери своей спальни, близнецы выпорхнули в холод вечера. В руках Фред сжимал веревку – нашел ее в подвале. Мороз нещадно щипал кожу. Полли едва скулила в будке, и от ее жалобных возгласов Грейс дрожала.

Тишина затягивалась – застыла над ними тугим кольцом. Грейс позвала Полли, и та не сразу, но все же выползла и доверчиво облизала ее руки – от этого жеста сердце Фреда кольнуло. До появления собаки сестра принадлежала только ему, но теперь, улучив свободную минуту, мчалась к Полли, говорила с Полли, играла с Полли и думала о Полли. Его предавали, точно рука отказывалась воспринимать импульсы, поступающие из мозга.

Грейс запускала дрожащие пальцы в сбившуюся шерсть, гладила Полли, и та покорно лежала на земле, готовая принять любую участь. Слезы замерзали на щеках, превращаясь в морозные дорожки, как узоры на стекле.

– Пожалуйста, – взмолилась Грейс.

Фред ухватился за ошейник и потащил Полли в сад. Ловко смастерив петлю, он перебросил веревку через толстую ветку дерева, пронизывающего острыми когтями голубой хрусталь неба. Надел петлю на исхудавшую шею и рывком потянул на себя. Сдавленный вой разнесся по морозной пустоте. Полли до последнего боролось за жизнь, но сопротивление только подпитывало техничные движения Фреда, и даже предсмертная агония не стала преградой для его жестокости. Грейс схватила его за локоть в попытке вернуть на сторону, где удерживала его все эти годы, но Фред с силой оттолкнул ее, и та, ударившись, зашлась безысходными тихими слезами.

Темная граница, что делит жизнь на до и после, была проведена, высечена в камне. Никогда прежде Фред не чувствовал себя таким наполненным, таким радостным.

Таким живым.