Слово «сомнения» встречается в Библии два раза: в первом послании к Тимофею и в Послании к Филиппийцам, но у Грейс сомнения зарождались гораздо чаще, и Фред знал об этом, не раз видя, как сдвигались брови к переносице, как темнели глаза, как беспокойно израненные пальцы теребили ткань муслиновых и шерстяных платьев. По настоянию отца они заучивали одну главу Библии за другой, строчку за строчкой, превратив эту книгу в источник правды и жизни, но в Грейс все еще царапались сомнения, которые, как утверждал Филипп, приносят боль Господу.

– Все делайте без ропота и сомнения, чтобы вам быть неукоризненными и чистыми… [81] – сказал Фред и взглянул на Грейс, точно в зеркало – в такие же голубые, не по возрасту прозорливые глаза.

– Не люблю, когда ты так делаешь.

– Как? Цитирую Библию?

Грейс поморщилась, его проворно двигающиеся пальцы поймали муху: без жалости и сожаления он оторвал ей крылышки, потом лапки. С лицом, искаженным отвращением, Грейс отвернулась, и Фредерик, потеряв аудиторию, выкинул мертвую муху в траву.

– …чистыми чадами Божиими, – продолжил он, пытаясь скопировать тон отца, уверенный и суровый, – непорочными среди строптивого и развращенного рода, в котором вы сияете, как светила в мире.

Его голос утонул в звуках реальности. Другие дети – менее проницательные, чем его сестра – играли на площадке, кричали и смеялись, делились игрушками и отнимали их друг у друга. Лидсы всегда сидели поодаль от остальных, окруженные общим пузырем, прочным и большим, что оберегал их от опасностей внешнего мира. Они были маленьким, но очень крепким обществом с некоторыми признаками государства: единой территорией – Лидс-хаус, законодательной властью – теория отца, единым языком, придуманным ими, и национальной валютой – так называемой Игрой. Грейс обычно проигрывала, но чем старше становилась, тем быстрее догоняла Фреда. Привыкла бороться, отец без устали учил ее этому, а Грейс была хорошей ученицей.

Когда-то им точно так же, как детям на площадке, хотелось играть и веселиться, но они давно переросли этот период – он стал им тесен, как прошлогодние туфли. Фред вздернул подбородок, пройдясь взглядом по одноклассникам с холодностью и взрослым, почти старческим высокомерием. Беззаботность, умение радоваться жизни претили ему в людях с рождения.

– Хочешь убедиться?

На удочку Игры Грейс давно не попадалась – подловить ее на сложных вопросах с каждым днем становилось все труднее, и Фреду приходилось действовать окольными, более изощренными путями.

– Убедиться?

– Что Бог существует.

– Он существует. Мама у Бога, – сказала она и уже более уверенно, в этом сомневаться не приходилось, добавила: – Так говорит отец.

– Откуда ему знать? Разве он его видел?

– Он говорит, что Бог у каждого в душе.

– Да, тогда, может, и существует, – небрежно признал Фред, сложив оружие аргументов с непривычной быстротой. – Но ему все равно. На тебя и меня. На всех нас. Может, он вовсе не друг нам.

– Отец говорит, что Бог бережет тех, кто верен ему, – сказала она и робко дополнила: – И всех детей.

Слово «дети» встречается в Библии четыреста девяносто раз, на целых четыреста восемьдесят восемь раз больше, чем «сомнения», значит, это правда.

– Мы тоже дети, – сказал Фред, – и они дети. Если отец прав, никто не способен причинить им вреда.

Воспоминания о прошлом вытянули цвет из глаз Грейс. Бог поступил с ними дурно – отнял мать, не дав возможности познакомиться. Грейс хранила ее фотографию, любовалась ею, целовала на ночь, все еще надеялась на милость Господа. Ей нужно было верить, что Бог существует, что он могущественный и хороший, что он заботится о своих детях, что у него есть великий замысел, из-за которого они вынуждены страдать. Если бы она убедилась в обратном, она бы окончательно потеряла ту тонкую ниточку, что связывала ее с матерью сквозь время и пространство. Однако Фред чувствовал, насколько Грейс печалит эта вечная, неизбывная пустота, кроющаяся за бесполезными ритуалами, которым отец вынуждал следовать, и стремился преподнести ей альтернативу более приветливую, чем та, что уже имелась.

– Убедишься раз и навсегда. Обещаю.

Фред просканировал взглядом площадку и, сделав выбор, кивнул подбородком на Брайана. Бледный и тонкий, точно едва взросший побег, молчаливый и отрезанный от мира, с темными глазами, что дыры в стене, он предпочитал, подобно Грейс, уноситься в свой мир, отстраняться от остальных и потому каждую перемену проводил в одиночестве, никогда не присоединяясь к общим играм. Он был легкой мишенью.

Грейс вопросительно подняла брови – Фред кивнул снова. Им не требовались слова, чтобы понимать друг друга. Он говорил, что они родились не просто близнецами, но сиамскими близнецами, походили друг на друга, как человек и его отражение: Фред – левша, Грейс – правша; на противоположных плечах у них расплывались лужицы родимых пятен, словно их в самом деле разделили при рождении.

В тревожной нерешительности – подол платья бил ее по икрам – Грейс пересекла площадку и отправилась к горке, с угрюмой медлительностью начала забираться. Вот оно – спина Брайана на расстоянии вытянутой руки. Грейс подалась вперед, но не решилась – претензии ее брата на жестокость не соответствовали ее кроткому, миролюбивому нраву.

Грейс умоляюще взглянула на Фреда, но он лишь кивнул, едва сдерживая себя на месте, силой воли притупляя болезненный азарт, животное злорадство.

Существует три типа реакции на сильный стресс: бей, беги или замри. Грейс часто выбирала третье, порой – второе, но первое – никогда, однако Фред не сводил глаз, наводя ее конечности, как оружие, в сторону непоправимого. Его пристальное ожидание через площадку требовало не возвращаться домой без шкуры убитого зверя.

Лежащего на земле Брайана плотным кольцом окружили дети.

Грейс, как прокаженную, увели прочь.

Муравьи черной тучей сбежались на струйку крови на песке, точно стая волков, и Фред наблюдал за ними с беспощадной невозмутимостью ученого.