Сердце Мэри так громко отбивало барабанную дробь, что казалось, Грейс тоже слышит. Во рту пересохло, губы ощущались как листы наждачной бумаги. По школе ядовитым плющом поползли слухи о ней с Фредом и крепли с каждым днем, но до Грейс колючие стебли пока не добирались. Мэри продолжала хранить секрет в себе, словно острую иглу во рту. Ее жизнь походила на ткань, что меняет цвет при прикосновении: одна сторона – белая, та, которую она всегда являла миру, вторая – черная, та, что зерном посеял в ней Фред, и теперь она гадала, как сложить их в одно для Грейс. И что из этого выйдет в итоге?

Мэри сидела, робко сложив руки на коленях, обратив затуманенно-влажный взор на распятие в церкви Лидс-холла. Казалось, оно кровоточит. Иисус был распят на кресте, пережив физические и душевные муки, подобные тем, что переносили пленные концлагерей. А после он стал божеством, вечным и неприкосновенным. Мэри вполне понимала тех, кто почитал его, но от нее ускользал ответ на вопрос, почему смертные решили, что напоминать Иисусу о том, как зверски он был растерзан, посредством маленьких и больших, деревянных и металлических крестов хорошая идея. Все равно что повесить медальон с фотографией Освенцима на шеи его узникам.

Медальон. Когда-то он у нее был, и она скучала, тосковала по чувству защищенности, которое он ей дарил. Она то и дело прикасалась к груди, где ранее ощущала под пальцами цветочные завитки на корпусе. Может быть, верующие делали это с той же целью: получить поддержку того, кто перенес что-то более ужасное, чем они сами, и воскрес?

– Ты когда-нибудь была влюблена? – спросила Мэри, впервые в жизни физически ощутив, что он, висящий тут на кресте, в самом деле есть, и испугалась еще сильнее, ощутив свою никчемность, которую высасывала из нее по капле любовь к Фреду.

Грейс с изящной настороженностью подняла голову от книги: часто читала в церкви, но религиозности в ней не набралось бы и на мизинец. Приходила сюда как на кладбище, мысленно воссоединяясь с кем-то, кого очень любила.

– Почему ты спрашиваешь?

Мэри сглотнула, опасаясь, как бы ее маленькое трепетное сердце не разорвалось от непостижимого ужаса раньше времени. Резной потолок, свет свечей, готические витражи – все кружилось, теряя очертания. С тех пор как она впервые ступила на порог Лидс-холла, все изменилось. Навсегда.

– Мне нравится один человек. Я люблю его.

– Правда? И кто же он?

– Не могу сказать. Ты будешь злиться, – почти по-детски призналась она.

– С чего бы мне злиться?

– Пообещай, что не будешь…

Грейс не ответила.

– Пообещай же! – чуть не подпрыгнула Мэри.

– Я обещаю, что буду злиться, если ты не скажешь.

– Это Фредерик.

Тишина, что повисла между ними, грозила расколоть Мэри надвое.

– Скажи же что-нибудь, – взмолилась Мэри, ощущая, как сковывает тело безмерная скорбь, но Грейс все молчала, глядя сквозь нее, будто выпила смертельного яда, и теперь краски окончательно покидали ее лицо – невозмутимая маска холодной аристократки дала трещины.

– Как долго это происходит?

– Мы не хотели тебя обманывать…

– Как долго?

– С октября.

Грейс кивнула, подтверждая собственную невысказанную мысль.

– Почему не сказала?

– Я боюсь потерять нашу дружбу. Дружба с тобой – все для меня. Ты очень дорога мне, Грейс. Я не желаю тебе ничего, кроме счастья. – Она заставила себя улыбнуться.

На переносице Грейс залегла глубокая морщина.

– Прости. Прости, что мы так долго скрывались. Мы хотели лучшего для тебя.

Мэри ожидала какой угодно реакции: слез, криков, даже молчания, но то, что сделала Грейс, обезоружило ее на добрую минуту. Отложив книгу, та села вполоборота и накрыла руки Мэри своими.

– Послушай внимательно. Фред не тот, за кого себя выдает. Он очень‐очень опасный человек. Ему нельзя верить.

– Зачем… зачем ты так говоришь? Он только и делает, что постоянно беспокоится о твоем самочувствии. Он любит тебя сильнее всего на свете!

Грейс заходила вдоль ряда скамеек, точно в преддверии какого-то великого открытия, но то так и не явилось.

– Он меня не любит. И тебя не любит. Он никого не любит.

Мэри вскочила как ужаленная, охваченная ужасом несправедливости, и схватилась за спинку скамейки, чтобы не потерять равновесие.

– Он хороший и никогда не говорил о тебе ни одного дурного слова. Ты… ты просто не понимаешь… Не понимаешь, каково это, когда твоей семье плевать на тебя, когда ты постоянно не у дел. С тех пор как умер Адам, никто обо мне не заботился. Родители рады моему отъезду, а сестра зовет к себе лишь для того, чтобы я помогала с детьми. Я никому не нужна! Если бы вдруг я исчезла, они бы и пальцем не пошевелили, если бы вдруг я умерла, они бы и слезинки не проронили. Мы с отцом не сказали друг другу ни слова с тех пор, как я переехала, просто потому что он не считает нужным пройти десяток шагов и подойти к телефону. А ты… ты…

– Я очень сожалею, Мэри. Никто не заслуживает такой жизни. И ты можешь думать обо мне что угодно. Не говори со мной, забудь о моем существовании, если пожелаешь. Но прошу, не доверяй ему. Ты знаешь, я не верю в Бога, но я умоляю тебя – не связывайся с ним.

Мэри ощутила, как горечь, точно надгробная плита, опустилась ей на грудь.

– Ты ревнуешь, – шепнула она в ужасе внезапного осознания и даже какого-то омерзения. К ней. К нему. К ним обоим. – Ты влюблена в него…

– Мои чувства здесь ни при чем.

– Ты любишь его?

– Мэри…

– Ответь! Любишь?

– Люблю.

– Ты не хочешь, чтобы он виделся со мной. И вообще ни с кем. Хочешь, чтобы он был только твоим, чтобы думал только о тебе.

– Ты так далека от истины, что слов нет.

– Так просвети меня! Но ты не скажешь, верно? Постоянно что-то скрываешь.

– Он монстр. Хищник. Это в его природе. Он завораживает и защищает, задабривает и соблазняет, опутывает паутиной, пока не становится слишком поздно. Сейчас ты очарована, поэтому не видишь. Я тоже была. Он умеет быть очаровательным. Он прекрасен… как дьявол.

– Он пытается тебе помочь, потому что любит. И я люблю тебя, но и его я тоже люблю, и ты не можешь винить меня за это. Я знаю, что я не хороша, что у меня ничего нет за душой. Но мы одно, мы с ним – одно и хотим быть одним. И он готов отказаться от всего ради того, что у нас есть. Ты же только и делаешь, что винишь всех вокруг. И, знаешь, я думаю, что единственный монстр, который здесь есть, – это ты.