В последнюю неделю перед каникулами все ученики, наставники и учителя, даже самые деловые и суровые блюстители дисциплины, лучились праздничным рождественским настроением. Атмосфера сказки окутала Лидс-холл сахарным куполом: остроконечные крыши и мощеные тропинки запорошило снегом, стрельчатые окна покрыли морозные узоры, в коридорах, читальных залах и столовой витал запах ели и мирта. Все, что было до, и все, что случится после, казалось совершенно неважным.

Мэри не любила Рождество – чувствовала одиночество острее, чем обычно, мечтала лишь о том, чтобы все это поскорее закончилось, свернувшись ковром до следующего сочельника. Домой на праздники она не собиралась, ее никто не ждал – недавно отец потерял работу, а мать снова забеременела – с печальным великодушием она преподнесла родителям лучший подарок, избавив их от надобности кормить еще один рот.

– Останется здесь? – с неприкрытым недоверием шепнула Эмма.

Девочки сидели в кругу в общей комнате, как ведьмы на шабаше, их гладкие красивые лица освещал лишь рыжий свет камина и свечей, расставленных в самых неожиданных местах – одна из них таяла на стопке книг, что противоречило правилам безопасности на кампусе.

Мэри тенью замерла на лестнице, зажатая между страхом и любопытством.

– Представляешь. Будто какая-то бездомная, – отозвалась Амелия.

Они не называли имени, но Мэри догадалась, что речь идет о ней.

– Да ладно вам, – встряла Эмма, – она учится на стипендии. Очевидно, что у ее семьи нет денег.

– Артур и Брент тоже остаются.

– Да, потому что миссис Локс поймала няню верхом на своем муже, и Артур не хочет проводить с ними праздники, а Брент без него и в туалет не пойдет.

– Кто бы мог подумать, что в Лидс-холле есть свой Рон Уизли, – послышался снисходительный тон Амелии.

– Ты просто завидуешь, – сказала Сэди. – Ее оценки лучше твоих.

– Да плевать мне на оценки. Я все равно буду учиться в Лондоне.

– Если тебя не обскачет малышка Крэйн, – усмехнулась Сэди.

Мэри отступила – половица скрипнула, и головы резко повернулись в ее сторону, как у тех мелких зверьков из документальных фильмов. Эмма спрятала глаза, Сэди порозовела, а вот взгляд Амелии прожигал насквозь – ее ничуть не смутило, что Мэри услышала их разговор, напротив, разоблачение принесло ей не только радость, но и злорадное торжествование. Мэри помчалась обратно в комнату.

– Подожди! Стой!

Амелия нагнала ее и вцепилась в руку.

– Ты же знаешь, что подслушивать некрасиво?

– Сплетничать – тоже, – вырвалась Мэри.

– У тебя появились коготки, Мэри Крэйн?

В такие минуты безысходного отчаяния она всегда представляла, что сделала бы Грейс, и это помогало ей на время обрести смелость, не рассыпаться на глазах у людей, подобных Амелии.

– Чего ты хочешь?

Амелия потянулась к ее шее, сорвала медальон и открыла его.

– Отдай! – Мэри попыталась выхватить его, но Амелия, шелком ускользнув, мчалась вниз по лестнице. – Это не твое! Верни!

– Что ты с ним сделала?

Мэри замерла, едва не растеклась от стыда у подножия лестницы. Порыв Амелии застал девочек врасплох: они с открытыми ртами наблюдали за этой театральной сценой, и дрожащие на стенах тени вторили их молчаливому потрясению.

– Вы только посмотрите. – Она кинула медальон Сэди. – Хранишь его фото у самого сердца. Так трогательно, – поддразнила она притворно милым голоском и уже серьезно спросила: – Что это – шантаж, черная магия, сделка с дьяволом? Ни за что не поверю, что ты могла привлечь Фредерика Лидса чем-то иным.

– Пожалуйста, отдайте мой медальон.

– Ох, конечно, дорогуша. – Она вырвала его из рук замешкавшейся Сэди и поспешила в ванную.

– Не надо, Милли! – крикнула Эмма.

Все кинулись за ней, нестройным рядом втянутые в комнату. Амелия уже держала медальон над унитазом, так, словно собиралась привести в действие бомбу.

– Прошу, не делай этого, – прошептала Мэри. – Это очень дорогая вещь.

– Дорогая? Эта безделушка? – усмехнулась та, в очередной раз напоминая Мэри, как плотно налет бедности въелся в ее судьбу.

– Милли, давай успокоимся и все обсудим, – сказала Сэди. – Я уверена, что всему этому есть рациональное объяснение.

– Что тут обсуждать? Малышка Крэйн втихую охомутала Лидса. Я-то прогибаюсь, из кожи вон лезу, а ему хоть бы хны. И тут приходит эта замухрышка и получает все на блюдечке. Кто бы мог подумать? А строит из себя такую святошу. Что ты сделала? Скажи! Что он в тебе нашел?

– Пожалуйста, Амелия.

Та отпустила цепочку и без промедления нажала на слив. Мэри кинулась к унитазу в тщетной попытке все вернуть.

– Лучше бы тебе не становиться у меня на пути, – шикнула Амелия, склонившись над ее ухом, едва не вцепившись в волосы, но девочки с похвальным благоразумием схватили ее под руки и оттащили в гостиную, как особо буйную пациентку, и там, в обители прогретого камином мрака, она с криками непонимания набросилась на них.

– Вы должны быть на моей стороне!

– Да что с тобой такое?

Их голоса приглушила закрывшаяся дверь. Мэри свернулась калачиком в углу и горько заплакала, содрогаясь всем телом.

В первый день каникул, когда коридоры и комнаты опустели, сердце Мэри все еще сочилось болью. После ужина в полном одиночестве она сидела на кровати, отрезанная от реального мира стеной и, точно в трансе, рассматривала книгу об искусстве, с неусыпным вниманием изучала изображения на мелованной бумаге, но не могла пробраться под кожу авторам, что с такой легкостью делала Грейс.

В окно прилетел камушек. Мэри насторожилась. Еще один. Губы растянулись в улыбке, сердце побежало вскачь. Окно отворилось, и Фред забрался в комнату, принеся с собой холод и дивный запах морозного леса, его щеки тронул легкий румянец, волосы растрепались.

– Хотел еще раз тебя увидеть в этом году, – шепнул он и притянул ее к себе, чтобы поцеловать, но остановился. – Что случилось? Ты плакала?

Она противилась и молчала, боясь силы слухов, что могли разрушить их в любую секунду, подобно землетрясению, однако Фред настоял, и она во всем призналась, после чего он сидел на кровати в тревожной, настороженной задумчивости, долго думая о чем-то тягостном. На какой-то миг Мэри почудилось, что по его лицу пробежала тень улыбки, и она сказала себе, что горе исказило ее восприятие действительности.

– Я расскажу все Грейс.

Она накрыла его ладонь своей, как бы сдерживая необдуманный порыв, которым, впрочем, Фред никогда не поддавался.

– Нет. Если из-за этого ей станет хуже, не надо.

– Когда-нибудь это должно было случиться.

– Я не хочу ее терять.

– И не потеряешь, Мэри, не потеряешь. – Он повернулся к ней, сжав ее ладони, убеждая в правильности этого решения. – На каникулах мы с Агнес едем в Лондон.

– Мы – это?..

– Агнес, я и Грейс.

Сердце Мэри упало в желудок, и она сама словно понеслась в бездонную пропасть, не представляя, как проведет целых две недели без одного из них. Фред взял ее лицо в свои руки, прижавшись лбом к ее лбу.

– Если бы только это было возможно, я позвал бы тебя с нами… И когда-нибудь это станет правдой.

Она шумно сглотнула. Принадлежать Фредерику Лидсу, стать женой и матерью, обрести любящую семью, многие девушки мечтают о такой жизни – мечтала и она, но была простодушна, а не глупа: такие юноши, как Фредерик Лидс, не женятся на таких, как она. Никогда. Разве что на страницах классических романов. Ей хотелось преклонять колени, пока она не врастет ими в землю, извиняться, просить прощения за то, кто она есть, и за то, кем всегда будет – девочкой из многодетной семьи, латающей дыры в одежде и застирывающей ее от человеческой грязи всякого толка; этот мир, ее мир, был таким тусклым и бесцветным, что она едва не ослепла от яркого блеска новой жизни.

– Грейс становится хуже. В Лондоне Агнес хочет показать ее врачу, – сказал он, отпрянув. И надолго замолчал, превратившись в могильное изваяние. – Ты мне нравишься, Мэри…

Она резко подняла взгляд от сплетенных рук.

– Зачем… зачем ты это говоришь?

– Потому что это правда.

Он шелком соскользнул с кровати, опустился перед ней на колени, умоляющий, поверженный ею.

– Ты должна понимать, кто я такой. Моя фамилия – Лидс. На меня направлены сотни взглядов. Я не могу проявлять чувства, как остальные. Я наследник большого состояния. Репутация нашей семьи, и в том числе моя, – это все. Без нее не будет этой школы, ничего не будет.

– Я испорчу твою репутацию?

– Нет, Мэри, нет…

– Тогда зачем ты говоришь это?

– Я пытаюсь уберечь тебя, – шепнул он, – от злых взглядов, разговоров, сплетен… Я знаю, каково это. Я живу в этом всю жизнь. Это может ранить. Хорошо подумай, нужно ли тебе это. Нужен ли тебе я?

– Что ты такое говоришь?

– Я смогу дать тебе все, но не спокойную жизнь, о которой ты мечтаешь.

– Без тебя она мне не нужна.

– Что же тебе нужно?

– Скажи мне правду.

– Ты важна для меня, Мэри Крэйн. И я влюблен в тебя. Я люблю тебя. И что бы ни случилось, как бы Грейс ни повела себя, я хочу, чтобы ты об этом знала.

– Я расскажу ей сама.

В его взгляде скользнуло недоверие, но Мэри и без того осознавала, что рано или поздно должна это сделать. «Каковы бы ни были поступки моего мужа, зло только усугубится, если я узнаю о них из чужих уст» – мужа у нее не было и, как она полагала, никогда не будет, но в отношении близких и дорогих людей она придерживалась той же философии, что и Хелен Грэхем [79].

– Позволь мне. Раз все так обернулось и теперь уже ничего не скрыть, она заслуживает узнать правду от меня.

– Уверена?

Мэри кивнула. Фред устроился на кровати и увлек ее за собой, поцеловал в лоб, бережно положил ее голову к себе на грудь.

– Пойдешь со мной на выпускной? – шепнул вдруг он. Его руки гладили ее шею, проводили по чувствительному месту за ушком, так приятно, что она едва не замурлыкала.

– А меня пустят?

– Ты со мной.

Она не видела его лица, но знала, что он улыбается.

– Мне нечего надеть…

– Я решу это.

Она расплакалась от нахлынувшего ощущения безопасности, которое прежде дарил ей лишь Адам. Ее обхватили крепкие, любящие руки. Стук его сердца убаюкивал ее, как колыбельная.