«Он даже рад был работе: измучившись на работе физически, он по крайней мере добывал себе несколько часов спокойного сна». Чем глубже Мэри проваливалась в чувства к Фреду, тем быстрее истончалась ее решимость молчать. Она подавляла боль мучительной, долгой работой без перерывов, но даже в ней полностью не забывалась. Лежа по вечерам под одеялом в темноте спальни, она ворочалась с боку на бок: была слишком обеспокоена, чтобы уснуть, и слишком измотана, чтобы учиться дальше.

– Почему ты не любишь классические романы? – спросила Мэри, когда Грейс посетила Лидс-холл снова.

– Почему ты так решила?

– Тебе не нравится ни «Джейн Эйр», ни «Гордость и предубеждение», ни «Грозовой перевал»…

– Я не нахожу интереса в историях, где все сводится к отношениям бесправной женщины и властного мужчины, – отозвалась она, как бы отмахиваясь от вопроса, но, почувствовав недосказанность, повисшую в воздухе, продолжила: – Книги того времени чаще всего именно об этом. Женщина всегда представала кротким, нежным созданием. Достаточно миловидной, но не слишком, умной, но не чересчур. Она, конечно же, станет предметом увлечения и страсти властного мужчины, борющегося с внутренними демонами. И он выберет ее, бедную сиротку, наивную и неискушенную, и изменится, пораженный стрелой любви. И таким образом в разных интерпретациях повторяется всем известный сюжет.

– Какой?

– «Красавица и Чудовище».

– Но что плохого в том, чтобы быть нежным и кротким созданием? Менять того, кто тебя любит, к лучшему и меняться самой? – с увлеченной стремительностью спросила Мэри.

– Так не бывает, – ответила Грейс и, взвесив каждое слово, добавила с холодным спокойствием палача: – Реальный мир дробит их души в щепки. Иллюзии трескаются, как стекло при перепаде температур, и они остаются одни, израненные и кровоточащие, погребенные под обломками. В жизни подобные истории любви всегда заканчиваются трагически, если не остановить их на правильном месте.

Мэри отвела взгляд, испугавшись, что Грейс прочитает ее мысли, а думала она о Фреде – причине ее беспокойных, бессонных ночей, трепетного благоговения, жжения в груди.

– О чем задумалась?

– О «Преступлении и наказании», – нашлась Мэри. – Я думала, это книга о раскаянии, о сожалении, но Раскольников не раскаялся в содеянном.

– Но теперь, уже в остроге, на свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их такими глупыми и безобразными, как казались они ему в то роковое время, прежде, – процитировала Грейс по памяти и уже более живым и приземленным тоном добавила: – Это роман не о раскаянии.

– О чем же?

– Об опасности собственного разума. Сам того не желая, он может низвергнуть в бездну.

– Ты боишься своего разума?

– Порой. Ты – нет?

Мэри никогда прежде не думала об этом. Ее разум был ее частью – неотделимой и цельной.

Они покинули библиотеку и зашагали вдоль картин по мотивам известных библейских сцен. Мэри пыталась не отставать от Грейс, всегда намеренно ускоряющей шаг в коридорах Тронного зала Артура – они отличались особой длиной, и казалось, идти можно бесконечно долго.

– Значит, в твоем представлении Соня Мармеладова – достойный персонаж?

– По крайней мере, она что-то делала.

– Она стала… проституткой. – Мэри понизила голос на последнем слове.

– Ни к чему стыдиться, даже в Библии встречается слово «блудница». Бог наверняка знает о существовании женщин, которым так или иначе приходится продавать свои тела и души, чтобы выжить. Он сам создал мир, в котором это возможно.

– И ты считаешь это правильным? Ты бы сделала так же?

– Я бы сделала и не такое, чтобы сохранить жизнь тому, кто мне дорог. Я думаю, Достоевский пытался показать уродство души. Однако не все имеют право на второй шанс и не всем уготовано перерождение, как и справедливое наказание. Смерть – вот истинное наказание. Забвение. Ты когда-нибудь думала об этом? Представляла, как умираешь, осознавая, что, как только твое сердце остановится, не останется ни слова, ни мысли. Ничего, кроме бесконечной пустоты и неизвестности.

– Ты говоришь мне это здесь, сейчас?

– Эти картины – прихоть моего отца. Он с детства воспитывал нас в вере, тому же учил и слуг – требование знать Библию представлялось ему таким же важным, как профессиональные навыки. Его разум тоже не принадлежал ему. Подобно Богу, он нарушал их свободу выбора.

– Разве Бог нарушает нашу свободу выбора? Он дал ее Адаму и Еве, и они сделали свой выбор.

– Свободы выбора не было никогда. Все мы грешны от рождения. И я не верю в него.

– Не веришь?

– Знаешь, когда я начала сомневаться? – Грейс остановилась, запнувшись о воспоминания. – Когда поняла, что не увижу мать. Отец позволил мне хранить ее фотографию. Она лежала в ящике моего прикроватного столика. Я доставала ее по ночам и укладывала на подушку. Каждую ночь в течение долгих лет я молила о ней, и молила усердно, я была самой верующей на свете, и я ждала, что когда-нибудь мои молитвы будут услышаны, что эта женщина сойдет с фотографии и я увижу ее во плоти, но этого не произошло. Я спрашивала себя, как он мог забрать ее жизнь, дав мне мою. Я пообещала себе, что больше не стану молиться. Даже если окажусь на плахе, даже если на меня будет направлено дуло пистолета. Но, когда отец умирал, я делала это каждый день, преклоняла колени… снова и снова. Молчание сверху доказало, что мое сомнение было правильным.

Грейс подплыла к картине «Се, Человек», как во сне, как в бреду.

– Говорят, Христа распяли за наши грехи. Но разве Бог, позволив это сделать, не увеличил их количество? Бога нет. Никогда не было. Но это хорошо. Это значит, что дьявола тоже нет. Мы сами за все в ответе. Мы сами решаем свою судьбу. А Бога, как и дьявола, придумали люди, чтобы объяснять себе все те зверства, на которые они способны. Сам человек: лишь он – источник бед, своих скорбей создатель он единый [77].

Придя в себя от транса, мрачного и глубокого, Грейс встрепенулась, кивнула сама себе, борясь с влагой, выступившей на глаза, а после присела и отодвинула картину за правый нижний угол.

– Смотри.

Мэри села на корточки рядом, вглядевшись в бесконечность черной дыры.

– Почему ее не заделали?

Глаза Грейс заговорщицки сверкнули.

– Я подумала, что нам стоит завести общий тайник.

– Для чего?

– На всякий случай. Если вдруг кому-то из нас захочется что-то сказать, но не будет возможности увидеться, записку или письмо можно положить сюда – мы никогда не останемся без связи. Там уже кое-что есть, посмотри!

Мэри сунула руку в отверстие, нащупала что-то прохладное, но приятно шершавое – сборник стихотворений Эмили Дикинсон, любовь к которой объединяла обеих:

– С наступающим Рождеством, Мэри.