Несмотря на многочисленные достоинства, во Фреде крылся один весомый недостаток – как только их одиночество кем-то нарушалось, его лицо обращалось в отстраненную маску, и он старательно притворялся чужаком, с которым Мэри ничего не связывало, отчего все ее мысли и воспоминания путались в голове, точно грязная одежда в корзине для белья. Однако это с лихвой окупалось минутами, проведенными вдвоем. Все в его словах и действиях было преисполнено уважения, нежности и тактичности, но при этом несло явный оттенок чувственного смысла, который не позволял Мэри сомневаться в искренности его симпатии. Так день за днем каменная стена из предрассудков, различий и недомолвок, присущих им, людям разных классов, разрушалась, обращая их в одно. И Мэри уже не видела ни единого недостатка в союзе, вынужденном оставаться тайной, – как ни щурься, на солнце пятен не разглядеть.

Пятого октября Мэри исполнялось шестнадцать лет. Даже в дни рождения родители никогда не чествовали ее. Ни песен, ни друзей, ни подарков. Если к этому времени им удавалось скопить денег, то все, на что она могла рассчитывать, – это скособоченный торт в капельках конденсата из ближайшего супермаркета, который делился по негласному принципу в семье Крэйн: кто успел, тот и съел.

В прошлый день рождения – совершенно обычный вторник: кучевые облака, ветер в лицо, пожухлая листва под старыми ботинками – Мэри отправилась в школу, перехватив хлопья – молоко скисло, но еду в доме Крэйнов выкидывать запрещалось, поэтому она ела, но ела неохотно. Из спальни доносился мамин крик – она пыталась, но не слишком усердно, успокоить младших, верещавших во все горло и носившихся по дому. Папа что-то недовольно и безостановочно бурчал себе под нос, уткнувшись в телевизор, и выглядел так, словно не знал, как попал в этот дом, полный орущих, грязных, полуголых детей. Мэри никто не поздравил. Никто. Даже Адам. Она казалась себе тенью предмета, которого нет. Но перед последним уроком Адам выловил ее в школьном коридоре и, схватив за запястье, потащил к выходу.

– У меня урок.

– Физкультура. Физкультуру можно пропустить.

Не по годам ответственный, Адам никогда не позволял ей прогуливать занятия, но в тот день изменил правилам, поведя ее к озеру, тому самому, где они любили проводить время в разговорах и молчании.

– Да что случилось? – спросила наконец Мэри, вырвавшись из хватки, явственно ощущая ауру встревоженности, исходившую от Адама.

– Пятнадцать лет – это не шутки.

Она посильнее натянула рукава на кончики пальцев.

– Ты помнишь?

– Конечно. А ты что думала… – Хоть и с опозданием, но до него дошли ее мысли, ее страхи. – Как ты могла обо мне такое подумать?

В неловкости она потупила глаза в землю, уставившись на одинокую грязную травинку.

– Я сегодня не был в школе.

– Нет, был. Мы шли с тобой в школу вместе.

– Да, но на занятиях меня не было.

– Почему?

Дрожащими руками – он не надел перчаток – Адам полез во внутренний карман куртки, выудил бархатную коробочку темно-синего цвета. О подобном Мэри читала только в книгах, видела только в фильмах, кадры из которых иногда выхватывала, пока помогала маме на кухне. Адам вложил коробочку в ее руку, ободряюще провел по плечу.

– Я не хотел дарить дома, потому что… – Он не продолжил. Мать бы тут же начала причитать о бессмысленных тратах, которые в их семье никто не совершал.

– Мы договорились, Адам. У нас был уговор.

Много лет назад они пообещали друг другу, что не будут дарить ничего, что можно купить за деньги. Их младшим братьям и сестре нужны были новые сапоги и куртки, им всегда нужна была еда, а все остальное такое непрактичное, пусть и такое приятное. У Мэри защемило в сердце. Нельзя быть такой эгоисткой, это просто уму непостижимо, она должна помнить о благоразумии, заставить Адама вернуть ее.

– Я придумал этот уговор, и я его разрываю. Открывай.

– Но… но у меня ничего нет для тебя.

– Сегодня твой день рождения, Мэри. Открывай же!

Адам очаровательно улыбнулся, сжал ее плечи и тем самым окончательно обезоружил, разбив все робкие и слабые аргументы. Она открыла коробку трясущимися руками. Внутри на синем бархате лежал медальон, самый красивый медальон на свете – серебряный, с дивными узорами цветов на внешней стороне корпуса. Мэри боязливо погладила его поверхность подушечкой пальца, точно животное, маленькое и беззащитное.

– Где ты его взял?

– Купил.

Честность и совестливость Адама не позволили бы ему украсть даже снег с соседского двора.

– Как ты за него заплатил?

– Выполнял домашние задания за деньги.

– Как? Когда?

Адам работал, сколько Мэри себя помнила, то помощником в пекарне, то грузчиком в магазине, но и без того небольшие деньги, что он зарабатывал, подчистую забирала мать.

– Находил время.

– И как долго ты скрывал это от меня?

– С прошлой весны. Если быть точнее, с мая.

– Ты копил на это полгода?

Она смотрела на него во все глаза в приступе какого-то тупого, обезоруживающего потрясения.

– Это очень дорогая вещь…

– Спасибо будет достаточно.

Слова благодарности застряли в горле, и Мэри, не найдя никаких иных способов, уткнулась ему в грудь и заплакала: не тихо, не молчаливо, как обычно плачут напудренные дамы в романах, которые она так любила, а во всю силу, затрясшись всем телом, – эта емкость внутри нее уже очень давно переполнилась, и теперь не просто дала трещину, но разбилась вдребезги.

– Эй, ну ты чего, чудик? – Он положил руку ей на затылок и погладил с осторожностью хозяина, прощающегося с больным питомцем.

– Это самая красивая вещь, что я видела, – сказала она, зайдясь еще сильнее. – Я буду носить его не снимая. Я буду носить его до конца жизни. Меня похоронят в нем.

Адам усмехнулся, отстранил ее от себя и утер слезы ледяными пальцами. Поднялся ветер, влажный и колючий, и смел ворох охровых листьев на поверхность озера, едва тронутую волнами.

– Зря я тебя сюда привел. Тут ужасно холодно. – Он поднял воротник ее хилого пальтишка с таким видом, словно это было самое важное, что он сделал сегодня. – Лучше пошли съедим где-нибудь десерт. У меня осталось немного денег.

Мэри открыла глаза, вынырнув из приятного воспоминания, и сжала медальон с такой силой, что ногти болезненно впились в кожу. Когда-то она собиралась хранить в нем фотографию брата, но после его смерти с ужасом обнаружила, что у них даже нет семейного альбома – слишком много детей, чтобы помнить и тосковать по кому-то из них. Адам жил только в ее памяти, и его черты, как она ни старалась, постепенно тускнели, ускользали песком сквозь пальцы. Она поместила в медальон фотографию Фреда, которую нашла на сайте школы: слегка устрашающий, невообразимо отрешенный от мира, но красивый в своей отрешенности, как статуя древнегреческого юноши. И теперь, когда ей становилось слишком страшно, она сжимала медальон, и на помощь ей приходили два главных мужчины в ее жизни.

В этом году Мэри не ждала подарков. От родителей, точнее от мамы, она получила только десять минут нравоучений по телефону. Тот день ничем не отличался от других, никто из девочек не вспомнил о ее празднике, а может, и вовсе не знал о нем. Амелия, как обычно, стремилась заполучить все внимание – блистала в лучах славы, которая существовала лишь в ее симпатичной головке. Однако после занятий у себя под дверью Мэри нашла коробку, перевязанную светло-голубым бантом, пугливо огляделась и, никого не заметив, схватила подарок и поспешила скрыться в комнате.

«Преступление и наказание» Достоевского – увесистый томик в коже с золотым тиснением, коллекционное издание, ограниченный тираж. Мэри никогда прежде не читала русских авторов, не держала в руках настолько дорогих книг. Ни в коробке, ни в книге – ни писем, ни записок, но Мэри поняла, от кого подарок. Но как Грейс узнала, что у нее сегодня день рождения? Как коробка оказалась под дверью? Почему она не вручила ее лично? Вопросы сыпались, бежали по кругу, но в конечном счете рассеивались, растворялись в счастье не быть забытой, быть для кого-то важной. Мэри грелась и нежилась в этом непривычном для нее чувстве. Сердце цвело и распускалось, заполняя собой спальню. Впервые за столько лет у нее есть все. Как бы она хотела, чтобы Адам знал об этом, чтобы он – недостающий пазл в мозаике ее счастья – оказался рядом.

Она тут же начала читать книгу – медлить было просто немыслимо. Густые, тяжелые, громоздкие предложения Достоевского шли туго, но, закончив первую главу, она уже не хотела закрывать книгу.

Внезапно в окно что-то ударилось с коротким приглушенным звуком. Мэри оторвала глаза от страницы и прислушалась. Небо, затянутое кучевыми облаками, залило глубоким синим цветом, разбавленным яркими розово-фиолетовыми полосами, – на реальность опустились сумерки. В окно снова что-то прилетело. Она положила закладку между страниц и выглянула на улицу. Внизу стоял Фредерик, укутанный в черное пальто. Мэри открыла окно.

– Ты что делаешь? – радостным полушепотом спросила она.

– Пытаюсь привлечь твое внимание.

Она улыбнулась, таким беззастенчивым он мог быть.

– Спустишься?

Мэри мельком глянула на часы.

– Уже поздно. Мне нельзя покидать корпус.

Фред наклонил голову и сузил глаза в соблазнительно-игривой манере. Провести с ним вечер – предел мечтаний, но правила… По ее телу пробежала тревожная дрожь, когда она ощутила, как прошлая жизнь протянула к ней мерзкие щупальца.

– Никто не узнает. Я с тобой.

У Фреда были две магические фразы: «Я с тобой» и «Ты со мной», когда он их произносил, ничто больше не имело значения. Мэри верила, что ее сердце разорвется, вспыхнет фейерверком, если когда-нибудь он скажет: «Мы вместе».

– Девочки сидят в гостиной. Они увидят.

– Вылезай через окно.

У нее на лбу вздулась жилка, но, накинув куртку – тут же испытав стыд за ее вид и свою нищету, – она совершила настоящий подвиг: перебросила ногу через проем и вцепилась слабыми руками в плющ. На полпути сорвалась, но Фред смягчил падение – оба свалились на землю и сдавленно захихикали.

– Как я вернусь? – спросила Мэри.

– Я помогу тебе, не переживай.

Встав на ноги, он подал ей руку, холодную, но мягкую.

– Готова к приключению?

– А это что было?

– Жалкая прелюдия. Ну так что?

– Куда мы пойдем?

– Поедем.

– Куда?

– Испорчу сюрприз, если скажу.

Будуар Элеонор оставлен позади, в ученических буднях и тревогах, а здесь, в сладкой черноте вечернего леса, Фред взял Мэри за руку и приятно сжал, проведя по большому пальцу и после продолжая слабо массировать. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Мэри до боли прикусила щеку, чтобы убедиться, что не спит. Из тишины чащи они выбрались на узкую дорогу, где верной служанкой ждала ярко-красная спортивная машина, винтажная – такая, какие обычно показывали в старых фильмах, – с выступающим бортиком, пузатыми фарами и откидным верхом.

– Ты водишь?

– Мне уже семнадцать.

Он открыл перед ней дверцу, а после, обогнув машину со стороны капота, сел за руль. В приглушенном вечернем свете его высокие скулы казались еще острее, придавая лицу странное, загадочное выражение, точно у редкого дикого зверя.

– Мне страшно, – с нервным трепетом призналась Мэри.

– Хорошо.

Машина несла их вперед по ленте одинокой дороги, обрамленной высокими непроглядными стенами деревьев, и лишь небо, изрешеченное звездами, и фары освещали им путь. В бархатной черноте вечера полагаться на глаза все равно что в запертом чулане, но Мэри тщетно пыталась – смотреть в упор на Фреда было подобно наблюдению за солнцем, перед глазами пылали цветные круги.

Свет фар на миг выхватил табличку, торчащую из земли, довольно крупную, почти что рекламная растяжка, но Мэри не уловила написанного. Машина все неслась, унося ее от прошлого среди вересковых пустошей в окружении старых игрушек и нестираного белья, а вдали то вспыхивали, то затухали несмелые разноцветные огоньки будущего, которое у нее могло быть, и они, теряя робость, все увеличивались, все ярчали, мигали быстрее, будто только для нее.

Фред заглушил мотор у вывески, освещенной желтыми лампочками по периметру. Нотки карнавальной музыки плыли по воздуху: праздничные трубы, тромбоны и валторны.

– Надеюсь, ты любишь парки аттракционов?

– Там нет посетителей. Наверное, они закрыты.

Уголки рта Фреда поднялись, и Мэри вскинула брови. Немыслимая догадка отразилась на ее лице радостным и испуганным замешательством. Кровь обожгла щеки.

– Не может быть…

– Конечно, может. Это же твой день. Я хотел сделать его особенным.

Изо рта Мэри вырвался судорожный выдох. Силы говорить покинули ее, и она добрую минуту мяла пальцами кожу сиденья по бокам от себя.

– Ты выкупил парк аттракционов?

– Всего лишь на вечер.

– Боже, это же наверняка стоило целое состояние.

Мать закатала бы ее в асфальт, прознав о таких непомерных, безрассудных тратах. «Парк развлечений, вы только посмотрите на нее», – не утихал ее властный голос. Что за демон живет внутри тебя, Мэри Крэйн, вынуждая желать большего?

– Ради тебя я отдал бы все до последнего фунта.

– Но как ты узнал, что у меня день рождения?

– Это несложно, если имеешь доступ в кабинет директора.

Мэри снова затихла. Мраморное лицо Фреда пылало в безумии живых огней парка, вспыхивало то золотом, то краснотой, то зеленью, и он смотрел так, как никто прежде: с почтением, благоговением и восхищением, пронзившими ее подобно молнии.

– Если тебе не нравится, мы уедем. Мы можем…

Она порывисто прильнула к нему и закрыла рот поцелуем – первым в ее жизни. Мучительное томление, что охватывало ее рядом с ним, взяло свое. Фред обхватил ее шею, прижав к себе ближе, провел пальцами по скуле, спустился к пульсирующей венке на шее, коснулся чувствительного местечка за ухом, отчего из ее рта невольно вырвался стон, и она, испугавшись, отпрянула и зарылась лицом в ладони.

– Прости. Прости… никто никогда не делал такого для меня.

Он убрал ее руки от лица, поцеловал левую в тыльную сторону.

– Ты в самом деле ничего не понимаешь, Мэри Крэйн.

Он держал ее за руку, вел вперед, в мигающее марево, и от этого голова, точно налитая свинцом, работала туго. Все кружилось, переливалось, и хотелось еще: посмотреть на него, коснуться, поцеловать.

– Куда пойдем? – в искреннем воодушевлении спросила она.

– Ты именинница – тебе выбирать.

Мэри не питала любви к опасности, поэтому в первую очередь они прокатились на лошадках. Это было ошибкой – от переизбытка впечатлений голова закружилась, и пришлось сойти с карусели. Фред принес газировку.

– К сожалению, это все, что у них есть.

– Извини, я все порчу.

Он как-то странно на нее посмотрел, точно в одночасье она превратилась в инопланетянина, и качнул головой.

– Ты – единственная причина, по которой мы здесь. Ты не можешь ничего испортить.

– А Грейс знает, что мы здесь?

– Нет.

– Ты расскажешь ей?

– Возможно, когда-нибудь. Я не хочу причинять ей боль.

– Это причинит ей боль?

– Что – это?

– То, что между нами.

– И что это?

Если бы только она знала ответ на этот вопрос. После ее необдуманного поступка все усложнилось, но она не стала бы ничего менять, никакой дорожки, кроме этой, и он взял ее лицо в руки и накрыл губы своими. Холодный и твердый, как статуя, но ее кожа горела под его ледяными пальцами. Этот поцелуй был более долгим и глубоким, отчаянным, почти болезненным. И все исчезло: огни парка, время, гордость – растворилось, когда она ощутила его дыхание на своем лице. Впервые в жизни Мэри, никогда не целовавшаяся и не ходившая на свидания, почувствовала это – волнение, трепет, жар, желание ощущать каждую часть его тела. Вдыхать его. Касаться его. И это было несравнимо ни с одной сценой из классических романов. Ничего похожего.

– Давай просто будем вместе сегодня. И все.

Она крепко зажмурилась, запечатлевая этот миг, и слабо кивнула.

– Хочешь сладкой ваты?

Уже через пять минут они ели вату – огромное розовое облако – и хохотали, слизывая сахар с пальцев. Мэри хваталась за каждую секунду, тщетно пытаясь повернуть ее вспять. Казалось, все разрушится, как только они покинут парк, как только отстегнут пояса на американских горках, как только закончится зеркальный лабиринт в комнате смеха. Она бы осталась здесь навеки, если бы он согласился остаться с ней. Говорят, что рай – это сад, но нет, это парк аттракционов. В кабинке колеса обозрения, устремив взгляд на ночной молчаливый пейзаж, Мэри коснулась груди, того места, где висел медальон, делясь всеми чувствами с Адамом и мысленно прося поддержки у него, у той его части, которая жила в ней.

– Мой брат убил себя, – сказала она треснувшим голосом.

– Ты любила его?

Она кивнула, ослепнув от подкатывающих слез, что смочили ее пылающие щеки; с ними она выпускала все страхи, все обиды – все то, что так давно копилось и тлело на дне души. Фред прижал ее к себе, и, обнявшись, они тихо сидели в кабинке, слушая дыхание друг друга.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить.

– Мне кажется, я никогда больше не буду… цельной. Часть меня покоится в той же могиле.

Он понимающе кивнул; фоном его грусти служили плывущие в желтом свете блестящие лошадки.

– Отец? – боязливо спросила Мэри.

Филипп Лидс умер несколько лет назад, и на личности Грейс его смерть оставила неизгладимый отпечаток, но Фред держал свою боль при себе, как редкую жемчужину.

– Друг.

– Расскажешь мне?

– Да нечего рассказывать. У меня был друг, и это в прошлом.

– Майкл Парсонс?

– Майкл Парсонс.

– Но он жив.

– Не для меня. Нашу дружбу уничтожила зависимость. Он снова возьмется за старое. Не могу видеть, как он себя убивает, помочь – тоже. Я словно вижу, как он гниет в земле, еще до того, как в ней окажется.

Мэри часто сталкивалась с Майклом в школьных коридорах и с удовольствием наблюдала за ним исподтишка, ведь по какой-то неведомой ей самой причине он напоминал ей об Адаме, о чувстве дома, которое он ей дарил; воображала, что он очень добрый – наверное, доброты его лицу придавала теплота: глаза, кожа, волосы – в нем не было ничего холодного, ничего слишком острого, поэтому она с трудом и горечью представляла, как он убивал себя чем-то настолько отвратительным.

– Хочешь, попробуем еще раз на лошадках?

Фред протянул ей руку, и она позволила увлечь себя в неоновые огни парка.