Библиотека Лидс-холла впервые за долгое время пустовала. Книжные шкафы уходили далеко во мрак большого зала, как стены гигантского лабиринта, – никто не интересовался их содержимым. По Рыцарскому залу плыла музыка, доносились возбужденные голоса, но Грейс Лидс, сидевшая на подоконнике эркерного окна, смотрела за стекло, где, щедро позолоченная осенью, умирала чаща Лидсов. Мэри устроилась на скамье рядом, замерев, окутанная величием этой красоты: бесконечного небесного простора, прелых листьев, покрывалом устлавших дорожки, шепчущего на своем языке ветра, бестелесного питомца школы. Кромка деревьев почти поглотила жидкое солнце, жестоко располосовавшее небо кроваво-красным. Один из треугольников света на стене – Мэри никак не могла понять, как он получился, – точно следил за ней, и ей постоянно невольно представлялось, как его вершина копьем вонзается в грудь.

– Почему ты не пошла на бал?

Вопрос оставил Грейс равнодушно-безучастной – происходившее внутри нее интересовало ее куда больше, затягивая густым желе в мир, питаемый невысказанной глубиной чувств.

– Я была уверена, что ты пойдешь… у тебя ведь есть парень.

Гладкий лоб Грейс тронули возмущенные морщины, но в глазах заблестел огонек.

– Тебе кто-нибудь нравится? – продолжала Мэри.

Она никогда не видела Грейс в обществе юношей, впрочем, как и девушек, отчего порой казалась ненастоящей, воображаемым другом, призраком, видением, которое представало только перед людьми со сверхъестественными способностями.

– Это кто, например?

– Уильям Петерсон? – Они с Мэри ходили вместе на биологию и химию, и ничем особым он не отличался, разве что брал на себя лабораторные, да и то не по доброте душевной, а потому что боялся, как бы она снова не пролила перекись ему на брюки.

– Сноб, – поморщилась Грейс.

– Энди Хортон? – предложила Мэри и тут же осеклась, вспомнив, как он подтрунивал над учителями и одноклассниками, подстрекая мальчишек то утащить ручку, то натереть мелом стул.

Грейс без интереса покачала головой.

– Майкл Парсонс, – сказала Мэри, и ничто в ней не дрогнуло, так идеально имя и чувства, что вызывал их обладатель, ложились на язык и сердце. – Он словно… тает, – шепнула она, сама до конца не зная, что имеет в виду, но то же самое проделывала и Грейс, отчего в ее воображении они друг другу очень подходили. – Хотя ощущается теплым. Как солнце.

Левая половина лица Грейс скрылась в тени, но правый уголок рта отчетливо дернулся.

– Нет, Мэри, – вкрадчиво возразила она, – я прихожу сюда, потому что мне нравишься ты.

Лицо Мэри вспыхнуло польщенным огнем, лишь немного отражая частицу того, которым загорелось сердце. Из всех девочек в школе Грейс, такая умная и мудрая, выбрала ее.

– И мне нравится Лидс-холл. Он – мой второй дом. Отец так любил его…

– Ты скучаешь по нему?

Что-то изменилось в глазах Грейс, треснуло в лице – совсем чуть-чуть, но Мэри уже приноровилась улавливать ее тусклые реакции.

– Зачем тебе мифы Древней Греции? – спросила она, кивнув подбородком на потертый томик в руках Мэри.

– Мистер Хатченс дает дополнительные баллы за сочинения. Он попросил меня написать о любимой книге.

– Ты любишь мифы?

– Не знаю, но они нравились моему брату. – Голос дрогнул.

Адам был равнодушен к Античности, но не Фредерик, проявлявший к ней тихий, но очень живой интерес, и, заметив это, Мэри вознамерилась открыть завесу тайны: что же такого он находил в этих покрытых пылью времени произведениях? Впрочем, ни Гомер, ни Софокл, ни Овидий не завладели ее сердцем так, как сестры Бронте и Джейн Остин.

– Слишком большая концентрация женской боли на небольшом количестве страниц. Женщины без реальной власти для перемен. Покорные, бесправные, безвольные женщины, подчинявшиеся мужчинам, которые того не заслуживали. За кого ни возьмись – Гера, Афина, Артемида, – все либо были изнасилованы, либо обрекли на страдание других женщин, которые, как им казалось, пытались занять их место.

– Горгона Медуза, – припомнила Мэри, – превращала людей в камень.

– А перед этим была взята силой, унижена и растоптана Посейдоном.

– Афродита. Из-за нее началась Троянская война.

– Война началась из-за пресловутого мифа о красоте.

– Мифа?

– О том, что для женщины она важнее всего на свете.

– А это не так?

– Не так.

– Красота всегда дарит преимущества своему обладателю. И даже те, кто это отрицает, рано или поздно становятся ее заложниками.

Грейс внимательнее посмотрела на Мэри взглядом «ты в самом деле так считаешь?».

– Афродита преследовала тех, кто пренебрегал ее культом, – продолжила Грейс. – Жестоко наказала Атланту, которая хотела оставаться девственницей. Приказала разорвать лошадьми Главка, сына Сизифа, потому что тот не позволил им покрывать своих кобылиц. Непростительная, бессмысленная жестокость.

Мэри умолкла. Ранее она воспринимала эти истории как странные и порой страшные, но все же сказки, которые так или иначе повлияли на все книги, заполнившие шкафы огромного зала.

– Фред сравнивает нас с Артемидой и Аполлоном.

– Потому что они близнецы?

– В том числе. Но в большей степени потому, что знает, насколько красив.

– Ты любишь его, да? – с робкой надеждой спросила Мэри.

– Порой… порой это очень трудно…

– Понимаю. Я люблю своих сестер и братьев, но иногда они ведут себя как последние засранцы.

Уголки рта Грейс чуть поднялись, и ее призрачная радость, как в зеркале, отразилась на лице Мэри, а потом ее взгляд обратился за окно: небо потеряло краски, солнце скрылось без следа, отчего казалось, что чаща навеки утащила его в темную пасть.

– Мне от нее слегка не по себе, – призналась Мэри, и по спине пробежал холодок, когда она вспомнила свою первую вылазку в лес, когда представила себя, одинокую и покинутую, в сердце чащи.

– Отец приучал нас к чаще с самого детства, дрессировал в попытке встроить в нас невидимый компас, который всегда приводил бы домой. Мир – это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение [76]. Чаща – тоже. Она никогда не нападет первой – все, что мы видим, лишь отражение нас самих, наших страхов и пороков. Если продолжать идти достаточно долго, то поймешь, что это одно из самых безопасных мест на земле.

– Говорят, мальчишки ходят туда на спор и каждый год обязательно кто-то теряется. Как ты ориентируешься?

– Все деревья разные – по ним можно идти, как по карте, – если знать, куда смотреть. Отец научил нас смотреть.

Мэри не ведала зависти, но в груди то и дело вспыхивало желание приобщиться, влиться, стать дочерью Лидса, чтобы тоже научиться у него чему-то – ее родители, не получившие должного образования и представления о том, как велик и разнообразен этот мир, едва высовывали носы из своего сонного существования. Она ненавидела их за это. И за смерть брата. В какой-то мере уход Адама облегчил ей жизнь – помог принять окончательное решение. Будь он жив, она не посмела бы покинуть дом и бросить его там в окружении никому не нужных детей и грязной посуды. Без него жизнь в родительском доме не имела смысла; порой казалось, что без него смысла нет вовсе.

Мэри думала, что будет скучать по родным йоркширским пустошам, где представляла себя сироткой Джейн Эйр, но ни разу не вспоминала о доме с желанием вернуться. После всего, что увидела в Лидс-холле, познав то, как стоит и должно жить, постоянно впитывая знания, она не представляла, как вернется в тоскливую пустоту, беспросветный мрак и духовную бедность.

– Тебе очень повезло иметь такую семью, – сказала наконец она. – О тебе заботятся…

– Твоя семья о тебе не заботилась?

Мэри уставилась на носки натертых туфель, борясь с резью в глазах.

– Знаешь, мои родители небогаты. Я всегда доедала и донашивала за старшими. Мы никогда не были дружны, но после смерти моего брата все окончательно развалилось. Он тоже мог бы здесь учиться. Он был очень умным. Может быть, поэтому он понял, что нет смысла трепыхаться. Эта бедность… из нее не вырваться.

– Ты думаешь, что я и подобные мне слишком богаты, чтобы понять. И да, я ничего не знаю о реальном мире, но отец часто рассказывал о том, как люди живут за пределами нашего. Некоторые голодают и не знают, где проведут следующую ночь, – каждый день борьба. У них нет тех возможностей, что были у меня и моего брата. Все не могут иметь подобные привилегии, но если в человеке есть потенциал – он заслуживает шанс. Как только я вступлю в законные права, справедливость восторжествует. Я помогу людям, подобным тебе и твоему брату, выбраться из того мира, который они ненавидят.

– Ты не можешь спасти всех.

– Это и не нужно. Я дам возможность лишь достойным людям, избавившись от всех гордецов, воображал и павлинов, что ходят по нашим коридорам.

Напор и решимость Грейс восхитили Мэри, но в глубине души она понимала, что этому ни за что не суждено сбыться.

– Вот поэтому мне так нравится в лесу, – заключила Грейс. – Там все так, как и должно быть. И даже жестокость оправданна и справедлива. Я люблю природу. Люблю ее, потому что любить людей очень больно.