– Э-э, извини… у тебя не найдется минутки?

Мэри живо обернулась – не заметила, как подкрался Брент, – и, едва взглянув на рыжие волосы, пылающие в дневном свете, поспешила уйти.

– Подожди! Стой! – Брент попытался схватить ее за локоть, но Мэри выскользнула. – Ладно, ладно, – примирительно вскинул он руки ладонями вверх, – я просто… просто хотел извиниться. Прости. То, что мы сделали… это было глупо.

Мэри смотрела на него вполоборота, готовая, как косуля, в любую секунду кинуться прочь.

– Это не смешная шутка, – сказала она и зябко поежилась, будто вышла в летний сад, а с неба сыпал снег.

– Я не шучу. Я хотел извиниться. – В порыве дерганой неловкости его руки с искусанными под корень ногтями нырнули в карманы брюк. – Просто хотел попросить прощения. Вот и все. – Он жалобно поднял взгляд, словно домашний питомец, нагадивший в хозяйские тапки, и Мэри захлестнула особенная волна отвращения. – Ты простишь меня?

– А потом ты снова начнешь смеяться?

– Нет, – качнул головой он. – Мне жаль. Правда. Надеюсь, ты сможешь меня простить. Ведь сможешь?

Боль обиды пронзила ее до основания, слишком сильно, чтобы его извинения что-то значили, но Мэри кивнула – не выдержала бы ни минуты жалобного скуления, что отдавало пластмассовым привкусом, точно жуешь колпачок от ручки.

После уроков Мэри встретилась с Фредом в саду у ротонды, оплетенной пудровыми розами и вьюнком. Лидс стоял, прильнув к единственной голой колонне спиной, пряча руки в карманы, его точеное лицо, слегка подрагивающие от удовольствия веки ласкали лучи ослабевшего осеннего солнца. Обычно он, как и остальные мальчики, носил под пиджаком жилетку, придававшую всем детскости, но в тот день, сбросив ее, как кожу, будто вмиг повзрослел на несколько лет. Из-под человеческой личины еще отчетливее проступило мифическое существо, которое, ведомое тайными знаниями, совершало все с невозмутимой уверенностью и неземной грацией.

Они шли в напряженном молчании по узкой, мощенной булыжником дорожке, огибая клумбы, еще не потерявшие прежний цвет и выписывающие удивительные завитки. Посреди сада журчал фонтан с прекрасной женщиной во главе. Одетой женщиной – Лидсы не поставили бы в саду школы обнаженную статую, – но Мэри могла лицезреть каждый изгиб, плавный и манящий, она бы тоже хотела быть такой чарующей, высеченной умелым скульптором. Тогда Брент пригласил бы ее на бал, истинно желая этого, взгляд Фреда задержался бы на ней дольше с искренним интересом – о большем она не смела просить. Свернув с дорожки, Фред ступил по траве – его начищенные туфли блестели в буйной зелени. Они минули сад и вышли в поле, окантованное густым войском чащи Лидсов. Никаких преград, предупредительных знаков и вывесок, но Мэри замялась во внезапно нахлынувшей тревоге.

– Мне нельзя туда. – Еще в первый день директриса предупредила, что вход в лес запрещен и нарушение этого правила грозит исключением.

– Ты со мной. – В его голосе не было ни кокетства, ни издевки – спокойная уверенность.

Они пересекли медленно увядающее поле, поросшее высокой травой, и ступили за границу, в чащу Лидсов. Фред хранил молчание, точно пытался оставить внешний мир – бестолковые беседы и повседневные дела – в главном корпусе. Тропинок, даже намека на них, в чаще не протоптали, стоило отойти на десяток футов от границы – и ты потерян безвозвратно. Но Фред, как и прежде, излучал стойкую решимость, увлекая Мэри все дальше.

– Ты собираешься меня убить? – спросила наконец она.

Фред снисходительно изогнул рот в улыбке, и Мэри, смутившись, отвела взгляд. Среди ее многочисленных качеств болтливости никогда не наблюдалось – она молчала днями и неделями, погружаясь в собственные мысли, но здесь, в тиши чащи, отстраненность и стеснение казались неправильными, излишними, словно они с Фредом остались одни на земле и так или иначе обязаны поговорить.

– Знаешь, сегодня Брент подошел ко мне и… извинился. – Она до сих пор не верила в это. – Такой испуганный…

– Нам с ним пришлось побеседовать, – признал Фред с тем же невозмутимым лицом.

Рот Мэри невольно округлился.

– Не переживай, мы просто поговорили по душам, и он понял, что нельзя так поступать.

По телу Мэри разлилось давно забытое тепло. Никто, кроме брата, никогда не защищал ее от внешнего мира. Похоже, она страшно недооценила Фредерика, решив, что тот забудет об их столкновении еще до того, как пересечет коридор.

– Что именно ты хочешь знать о Грейс? – спросил он.

– Все, что ты захочешь мне рассказать.

Он долго собирался с мыслями, чувствовалось, что они, о чем бы он ни думал, давались ему непросто. Его молчание взращивало в Мэри смутную тревогу.

– У Грейс всегда были… – он тут же умолк, точно вдавил педаль на красный, – трудности. Порой она совершала ужасные поступки, о которых даже не помнила. После смерти отца ее состояние ухудшилось. Она слышит голоса и видит то, чего нет на самом деле. Иногда у нее бывают приступы, но сейчас ей лучше.

Мэри внимательно слушала, но смотрела в основном под ноги. Ее бросало в жар, когда она представляла, как падает на глазах у Фреда.

– Ты ведь знаешь, что она пропустила семестр, потому что ухаживала за отцом, и еще год, приходя в себя после его смерти?

– Да, я слышала об этом.

– Его смерть стала для нее страшным ударом. Именно поэтому она перевелась на домашнее обучение. Мы надеялись, что в этом году она вернется.

Он надолго замолчал.

– Врачи говорят, у Грейс прогрессирует шизофрения. Она как раз в том возрасте, когда подобная предрасположенность обычно дает о себе знать. Конечно, пытается делать вид, что такая же, как все. Но это не так.

– Она принимает лекарства?

Он хмыкнул с печальным и самоуничижительным смешком.

– Ты не поверишь, но Грейс порой бывает очень упрямой. Наш отец в свое время отказался от химиотерапии, и она тоже отказывается от помощи врачей. После того как ты рассказала Агнес о приступе, мы убеждали ее начать лечение, но она не хочет. Считает, что это моя вина.

– Твоя? Почему?

– Эти голоса или… что бы она ни слышала, говорят ей, что я – ее главный враг. – Он запустил руку в волосы и потянул. Это даже выглядело больно. – Очень трудно помочь человеку, когда он видит в тебе причину всех своих проблем. И в итоге я отступил.

– Но это ведь неправда.

– Притворяюсь, что отступил, но присматриваю за ней, чтобы она ничего не натворила с собой или другими. Ваша дружба хорошо на нее влияет. Ей давно нужен был друг, и, полагаю, ты можешь стать таковым. Именно поэтому я рассказываю тебе правду. Ты должна понимать, с чем имеешь дело.

Мэри и не думала отступать, но почему-то ее задумчивость Фред воспринял как сомнение.

– Прости. Я свалил на тебя слишком много.

– Нет, нет…

– Я тебя точно напугал. – Он горько улыбнулся, но улыбка, как и у сестры, не добиралась до глаз.

Вдруг остановившись, он взял ее за плечи и заглянул в лицо. Под его пальцами, даже сквозь слои одежды, кожа загорелась, кровь прилила к щекам, по спине проскользнула дрожь удовольствия.

– Я не прошу тебя быть ее другом, если ты понимаешь, что не сможешь. Но я благодарен за то, что ты уже сделала. В любом случае выбор за тобой.

Когда он отпустил ее, Мэри чуть не упала без опоры. Этот невинный, лишенный двусмысленности жест на несколько секунд совершенно выбил ее из колеи, пронесся покалыванием в плечах, локтях, кончиках пальцев.

– Ты идешь? – Фред обернулся и подал ей руку, чтобы помочь перебраться через венку ручейка.

Минуты и птичьи трели текли, увлекая их все дальше, в мир, не принадлежащий людям, который выплюнул их из мрака на востоке владения Лидсов, где их встретили простор и ширь бескрайнего фиолетового моря, поддетого ветром.

– В детстве я часто проводил тут время, – сказал Фред и устроился на земле, опираясь локтями на согнутые колени. Мэри присела рядом, накрыла коленки юбкой. Фред ослабил галстук, спустив узел на грудь, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Его ключицы, бьющаяся жилка на бледной шее – впервые в жизни Мэри захотелось коснуться кого-то губами.

– Пойми, я не хочу Грейс дурного.

– Я никогда так не думала.

– Она так не считает. У нее есть право так думать – порой я бываю с ней строг, даже жесток, но лишь потому, что пытаюсь уберечь. Мне приходилось совершать то, чем я не горжусь. В год после смерти отца бывали дни, когда я запирал ее в комнате, насильно заставлял пить лекарства. Она думала, я пытался уберечь других от нее, но я пытался уберечь ее от всех.

– Ты до сих пор так делаешь?

– Нет. Как там говорится? Тюрьма не исправляет человека, а лишь учит его совершать новые преступления. Она научилась нарушать правила, а если не получалось, запиралась или сбегала. Наверное, я был неправ. Но отец погиб. Нам было всего пятнадцать. Агнес не знала, что делать, а я и подавно…

– Грейс не говорила мне об этом.

– Она бежит от прошлого. Когда-нибудь она поймет, что убежать можно от чего угодно, кроме себя, но ей нужно прийти к этому самой. Не мешай ей. Я мешал, и она возненавидела меня за это.

– Неправда, она не ненавидит тебя.

Фред горестно усмехнулся.

– Порой кажется, что я просто не умею извлекать уроки из ошибок и поэтому повторяю их вновь и вновь.

– Ты слишком строг к себе.

– Да, это правда, – признал он, устремив взгляд вдаль, отчего его глаза обрели оттенок вереска. – Отец установил для нас невероятно высокие стандарты. Порой они были настолько высоки, что он сам до них не допрыгивал. Твои родители такие же?

– Нет. Главное, чтобы все были накормлены и не дрались.

– У тебя большая семья?

– Шесть детей. Старшая сестра, младшая сестра и два младших брата.

– Ты сказала – шесть.

– Мой старший брат умер полгода назад.

Фред сжал челюсти так, что заходили желваки.

– Ты не спросишь, что случилось?

– А ты хочешь об этом рассказать?

Обычно люди лезли с расспросами, не беспокоясь о ее самочувствии и душевном покое, насильно открывали ее, как старый сундук, с остервенением или праздным любопытством выдергивали оттуда все, кидая на пол. Она сморгнула подступившие слезы, признательная за этот маленький жест заботы. Ей не хотелось рыдать перед этим красивым юношей.

– Нет, наверно, нет.

– Это ничего. Я умею ждать. – В голосе вдруг появилась непривычная хрипотца, и Мэри почувствовала, как зарделись щеки.

– Я средний ребенок в семье, – сказала она с нарочитой гордостью, как делали ее младшие братья и сестра, сообщая о самых будничных событиях: «я сходил в туалет», «я поела», «я собрал игрушки» – таким тоном, точно в дом приехала королевская особа.

– А я старший. На целых двенадцать минут.

Мэри невольно усмехнулась тому, как он перенял ее тон.

– Это правда. Когда мы были маленькими, мы часто приходили сюда с Грейс. Ложились прямо там, – он очень точно указал на место в тени под ясенем, – и смотрели на слепящее небо, пока нас не клонило в сон от жары или усталости. Она любит вереск, считает, что в нем есть особая сила – он способен вырасти на самой бедной почве – там, где не сможет ни одно другое растение.

– Значит, ей понравилось бы в Северном Йоркшире, там все пустыри заросли вереском.

– Как в «Грозовом перевале»?

– То было в Западном Йоркшире.

– И как я мог забыть? – картинно стукнул он себя по лбу и улыбнулся, наклонив голову чуть набок. Знал, как прекрасен, и без зазрения совести этим пользовался.

Мэри таяла на солнце и под взглядом цвета льда, испытывая калейдоскоп противоречивых и ярких эмоций: с одной стороны, волнение, от которого перехватывало дыхание, с другой – восхищение тем, как Фред, совершенно ее не зная, дополнял ее фразы, слушал ее, а главное – слышал. От чувства единения, принятия, понимания она дрожала всем телом, с трудом сдерживая себя, прижимая коленки друг к другу. Ей хотелось сидеть рядом с ним, пока солнце не потонет в вереске. И после этого. Просто сидеть и смотреть на него. Пересчитывать каждую ресницу, обрамляющую его чудесные глаза. Она мечтала вечно быть подле него, просить его остаться, но их тоже разделяло нечто наподобие чащи, через которую единственной тропинкой служила обеспокоенность Фреда судьбой сестры.

– У тебя нет друзей из-за Грейс?

Лицо Фреда каким-то образом заострилось еще сильнее, что привело Мэри в полное замешательство. Ей показалось, что она случайно пересекла какую-то невидимую черту внутри него.

– Почему ты так решила?

– До того как в моей жизни появилась Грейс, у меня тоже не было друзей – это тяжело осознавать.

– Я пришел к выводу, что чем меньше людей знаешь, тем меньше вероятность, что тебе причинят боль. Наверное, Грейс – мой единственный друг. Она всегда будет моим другом.

– Ты боишься, что я украду ее у тебя?

– Нет. – Его голос вдруг стал ниже. – Я рад, что ты у нее есть.

Его умные глаза наблюдали за могучим ясенем, одиноким воином росшим посреди буйства верескового поля, и там, в его резной раскидистой тени, словно вспыхивали отголоски прошлой жизни.

– Раз ты теперь все знаешь, могу я кое о чем тебя попросить? – Он повернул голову и одарил Мэри пристальным взглядом, многозначительно затихнув. – Если ты почувствуешь, что с Грейс что-то происходит, – скажи мне.

– Я не могу этого обещать.

– Почему?

– Настоящие друзья обязаны хранить тайны друг друга, разве нет?

– Знаешь, твоя честность обезоруживает.

– Врать – это как надевать грязные вещи на чистое тело. – Мэри где-то вычитала эту фразу, и та ей настолько понравилась, что она долго искала повода ввернуть ее в разговор.

– Да, – кивнул Фред и, вытащив из-за спины ромашку, протянул ей. – А это тебе.

С особой бережностью Мэри засушила ее между страницами, чтобы навечно сохранить воспоминание об этом волшебном дне. В ту ночь Фредерик Лидс приснился ей в первый раз.