«Чем глубже мое одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя», – писала Шарлотта Бронте, и Мэри с неутомимым усердием перечитывала фразу, сильнее сжимая обложку библиотечной «Джейн Эйр». Но как она, Мэри, могла уважать себя, если теперь, после такого болезненного унижения, было немыслимо даже смотреть на себя в зеркало? Она и прежде не считала себя красавицей, но в спокойствии одиночества почти смирилась с участью девушки, за которой никто не будет бежать вслед, чтобы сказать, насколько она хороша. Эта глупая шутка, бессмысленная жестокость, о которой Брент и его друзья уже наверняка забыли, оставила глубокий отпечаток в ее душе – как след грязного ботинка на белом платье, – и он лишь разрастался и ширился, как она ни пыталась его смыть.

Помимо Адама, Мэри не знала мужчин, которым могла бы довериться. Отец представлялся ей каким-то недочеловеком, инопланетянином, который дышит тем же воздухом, говорит на том же языке, но постичь его разум ей было не под силу, проживи она хоть сотню лет. Они никогда не говорили по душам. Вероятно, вообще никогда не говорили друг с другом дольше пяти минут. Дети, независимо от пола, – их мечты, страхи и заботы – отца не интересовали. Младшие братья еще не сформировались как личности и запомнились Мэри исключительно своенравными и эгоистичными существами, требующими рабского поклонения и пристального внимания. Все попытки Мэри познать негостеприимный мужской мир проваливались с треском. Адама она не воспринимала как мужчину – после смерти он и вовсе стал бестелесным, святым духом, который не отвечал на интересующие ее вопросы.

Работа над «Афинской школой» подошла к завершению, отчего сердце Мэри сжималось от необъяснимой печали, неизвестности перед будущим. Ей нравилось наблюдать за этой глубокой, редкой отрешенностью, с которой не работал никто, кроме Майкла Парсонса – погруженный в себя, он никогда не обращал на нее внимания, и это она тоже воспринимала как достоинство. Взгляды юношей. Такие опасные, такие зловещие…

– Знаешь, я… Странно это признавать, но я боюсь мужчин, – сказала Мэри во мраке коридора – только поздний вечер казался подходящим для подобных бесед, – и по ее телу пробежала крупная дрожь. Она как птичка, маленькая и беззащитная, бьется в запертой клетке. Тот, кто запер ее, был мужчиной.

Кто-то вроде Амелии высмеял бы ее за эти слова, но Грейс не смеялась, всегда зрила в корень, и поэтому Мэри, окруженная намного более опытными женщинами: мисс Лидс, миссис Таррел, мисс Клэри, – все равно выбирала Грейс.

Вместе они направились в библиотеку и, минув читальный зал, слабо освещенный жидким лунным светом, остановились у одного из шкафов. Грейс взяла большую книгу – руки напряглись от тяжести, – подошла к окну и положила ее на подоконник, в полосу серебристого света. «Изобразительное искусство XIX века»: на мелованных гладких страницах напечатаны картины, внизу – краткая история создания.

Грейс не листала книгу, сразу открыла нужную страницу, словно положила туда невидимую закладку.

– Знаешь, как называется эта?

– «Неравный брак», здесь написано, – указала Мэри на подпись.

– Картина русского художника Василия Пукирева. Знаешь ее историю? – Мэри покачала головой, и Грейс продолжила: – Есть несколько версий произошедшего, и все сходятся на том, что эту девушку выдали за мужчину, которого она не знала и не любила. Ее отец искал наивыгоднейшую партию из возможных. Значительное число браков в то время строилось на основе выгоды и материальной заинтересованности. Чаще всего, говоря о картине, упоминают престарелого жениха или молодого мужчину за спиной невесты, но не ее саму. Что мы знаем о ней?

Грейс пролистала дальше.

– «Надоедливый джентльмен», – прочитала Мэри.

– Что видишь?

– Мужчина пристает к девушке. – Мэри нагнулась над листом, упершись в него чуть ли не носом. – Она… она плачет?

– Согласно этикету того времени молодая женщина не могла путешествовать в одиночку, а если осмеливалась, это ставило под сомнение ее репутацию и честь. Обрати внимание на цвет ее одежды – черный. В то время его носили только в одном случае – траур. Она скорбит. Она потеряла кого-то. Некоторые считают, что мужа. Я же думаю, что родителей. Маленькая девочка, оставшаяся одна в мире, который ей неведом. И этот хлыщ, – Грейс ткнула в господина пальцем, – пытается воспользоваться ее положением.

В непоколебимой уверенности Грейс пролистнула дальше.

– Это первая картина триптиха Джорджа Элгара Хикса «Миссия женщины». Она называется «Проводник по детству». Здесь женщина изображена как мать, она помогает ребенку сделать первые шаги. На второй… – Грейс перевела взгляд на правую страницу. – «Спутница зрелости», женщина утешает мужа, получившего письмо о чьей-то смерти. Это видно по траурной ленте. – Грейс перевернула страницу. – На третьей, «Утешение старости», дочь ухаживает за умирающим отцом, сидит у его постели. Это не подтверждено, но думаю, что на всех картинах изображена одна и та же женщина в роли матери, жены и дочери – единственные роли, которые женщина могла выполнять…

– Придатка…

– В те времена женщины должны были подчинять себя и свои желания стремлениям и нуждам семьи и общества. У них не было права на свое «я», у них не было права на себя.

– Но были ведь и влиятельные женщины, – с робкой бодростью напомнила Мэри.

– Были. Но, как правило, если женщина оказывается слишком сильна, мужчина говорит, что она сумасшедшая.

Грейс пролистнула дальше.

– Вот эта называется «Ревность и флирт». Две девушки. Один парень. Эти девушки сестры, одна из них флиртует с молодым человеком – об этом говорит улыбка и расслабленная поза. Вторая сестра стоит поодаль, молчит, ведет себя скромно. Возможно, немного завидует уверенности сестры. Общество викторианской Англии сочло картину интерпретацией рая и ада: духовное и чистое против мирского и грязного – дихотомия добродетели и порока. Но на картине есть еще одна немаловажная деталь: портрет на стене, на котором изображен мужчина, может быть, их погибший отец. У них никого нет, и теперь главная цель каждой – выйти замуж. Выйти замуж, чтобы не прослыть блудницей или старой девой. Поэтому картина не о добре и зле. Не о выборе мужчины. Но о выживании. О том, какое уязвимое положение занимает женщина.

Грейс перевернула страницу.

– Похожую историю рассказывает и эта картина. «Без имени и друзей» – единственная, написанная женщиной. Девушка пришла в лавку, чтобы продать свою картину. На ней траурное одеяние, рядом с ней мальчик, наверное, ее брат. Они остались без средств, и теперь девушка пытается продать свою картину, но она всего лишь женщина, к тому же никому не известна как художник, поэтому у нее ничего не выйдет. Мы видим это по снисходительному лицу продавца.

Грейс резко закрыла книгу, как ящик Пандоры, из которого что-то плохое уже успело просочиться в мир.

– Женщин веками обменивали, продавали и насиловали. Их предназначение было сведено до роли кухонной утвари. С ними обходились как со скотом отцы, братья и мужья. Вот почему ты боишься мужчин. Это у нас в крови. И в этом нет ничего странного или глупого, в тебе нет ничего странного или глупого. В тебе столько ума, таланта, доброты, трудолюбия и потенциала, сколько никогда не было у тех, кто тебя обидел. – Она прошла к шкафу, поставила книгу на полку и обернулась: – Поэтому впредь не позволяй так поступать с собой. Ни Артуру, ни Бренту. Никому. Никогда.

Мэри потеряла дар речи на добрую минуту, забыла, как дышать.

– Откуда ты знаешь, что это были Артур и Брент?

– Я знаю это место и всех его обитателей.

– Они всегда такие?

– Такие?

– Подлецы.

– Подонки, но не подлецы.

– Разве есть разница?

– Есть. Но, надеюсь, ты никогда ее не узнаешь. Если бы не деньги родителей, их бы давно ткнули лицом в грязь. Но деньги, как и пол, многое решают. И они у них есть. Однако это не значит, что ты не достойна уважения. Когда нас бьют без причины, мы должны отвечать ударом на удар – я уверена в этом, – и притом с такой силой, чтобы навсегда отучить людей бить нас [75].