Мучение. Мэри истекала мучением всю неделю перед балом. Каждый день она мысленно зачеркивала очередной квадратик в календаре, с нетерпением ожидая, когда все закончится. Прежде не понимала, почему Теккерей называл женщин деспотами в юбках [73], но теперь осознание пришло – резко и болезненно. Чем очевиднее для всех становилось то, что она не пойдет на бал, тем активнее и вдохновеннее девочки обсуждали наряды и кавалеров, намеренно тираня ее одними и теми же разговорами.

– А Фред кого-нибудь пригласил? – с напускным безразличием спросила Амелия, захлопнув томик «Гордости и предубеждения». Мэри могла поклясться, что она уже второй день читает пятьдесят третью страницу.

– Все бы знали, если бы пригласил.

– Мэри, а ты с кем пойдешь? – поинтересовалась Амелия как бы невзначай, но этот тон отчетливо сквозил тщеславием победителя, отчего Мэри тихо возненавидела ее, наконец увидев во всей красе ее черствую, отупевшую от сплетен и гордыни душу. Не посчитав нужным вступать в эту неравную, унизительную схватку, Мэри хмуро уставилась в учебник.

– Я уже сказала Майклу, что его костюм должен сочетаться с моим платьем… – защебетала Амелия.

– Не переживай. Такие, как он, обычно отлично разбираются в моде, – отметила Сэди.

Гостиную проткнуло молчанием, тишину нарушал лишь треск поленьев в камине. Амелия вся подобралась, ее губы сжались так, словно их пришили друг к другу.

– Что это ты имеешь в виду?

Глаза Сэди беспокойно забегали, точно у старой совы, что сидела на часах в гостиной Крэйнов, но богатый опыт общения с подобными Амелии помог ей быстро найти ответ:

– Он же художник, верно?

Все активно закивали, согласившись, но неловкость и расплывчатость интерпретаций поубавили пыл девушек. Взгляд Мэри плыл по строчкам, но, как и Амелия, она уже несколько минут перечитывала один и тот же абзац.

Его звали Брент Эверетт, мальчишка с рыжими волосами и неестественно голубыми глазами, полными форменного безумия; по таким сразу видно – после него хоть трава не расти. В государственной школе он, скорее всего, возглавлял бы ту самую отвязную группировку кретинов, что запихивают бледно-тощих отличников головой в унитаз, мочатся на машину директора и рассылают всем фото голых одноклассниц, прифотошопив их лица к телам порноактрис, но строгие нравы Лидс-холла укрощали даже самых хулиганистых мальчишек, заставляя их придумывать более безопасные и вместе с тем изощренные пытки для окружающих. Когда Брент подловил ее на большом перерыве и пригласил на бал, Мэри почувствовала, как земля ушла из-под ног, казалось, она будет падать вечно.

– С тобой? – переспросила она, когда к ней вернулась способность говорить.

– Конечно, со мной. Ты видишь здесь кого-то еще?

Пусть и такое долгожданное, приглашение повергло ее в ступор. Брент никогда не проявлял к ней интереса, они не переглядывались ни во время обеда, ни на уроках – едва знали о существовании друг друга. Неужели он в самом деле втайне мечтал о ней, тогда как она ничего не замечала? Может быть, причиной тому было полное безразличие к Бренту? Даже сейчас, когда он в упор смотрел на нее круглыми глазами, она желала, чтобы он как можно скорее отвернулся. Но ей очень хотелось пойти, уделать Амелию и других девчонок, доказать себе, что она хоть чего-то стоит. Про платье она и думать забыла, про Грейс тоже – хотя та даже не взглянула бы на такого, как Брент. Мэри поймала себя на мысли, что молчит уже добрую минуту. Ладони вспотели и липли к учебнику.

– Да, хорошо, – выдавила она, разжав хватку внутреннего голоса разума, снизив и без того невысокие требования к противоположному полу до уровня плинтуса.

– Согласна?

Она кивнула.

– Пойти со мной?

– Ты же сам сказал, тут больше никого нет.

Он долго смотрел на нее ничего не говорящим взглядом, а потом его тонкие губы растянулись в улыбке, и изо рта вырвался унизительный смешок. Через пару секунд он надрывался от смеха во весь голос, пищал, чуть ли не визжал подобно бешеной свинье, нелепо краснея. Сердце Мэри пропустило удар и камнем упало в желудок. Из-за угла вынырнул высокий Артур – его Мэри боялась сильнее остальных, пухлый Крепыш и бледный как бумага Альберт – шайка Брента. Они хохотали, придерживая животы, словно те грозили порваться от чуть более интенсивного смеха.

– Думаешь, я пошел бы с тобой на бал? – едва не задыхаясь, спросил Брент и, уже унявшись, добавил: – Открою тайну, Мэри Крэйн, никому не нравятся такие бледные поганки, как ты.

Мэри слышала его будто из-под воды, мир плыл и кружился. Лица мальчишек и коридор Лидс-холла слились в один темный бесконечный колодец, вниз по которому она летела. Слезы хлынули из глаз, внутри все так горело, так пекло, что казалось, ее разорвет на части. Как можно быть такой никудышной, сказала бы мать с колкой усмешкой отцу, да у нее просто талант – становиться жертвой никчемных мальчишек. Будь в ней хоть капля смелости, Мэри бы зарядила ему пощечину или пошла бы и наябедничала миссис Таррел, но та с присущей ей покровительственной благосклонностью к ученикам, что платят за обучение, попросила бы ее забыть об этом недоразумении, поэтому, в отсутствие других вариантов, Мэри выбрала побег и неслась по коридору, глубоко погруженная в собственное отчаяние. Мысли блуждали в лабиринте нестерпимой обиды, острой тревоги: она станет посмешищем, изгоем, как была в каждом обществе, где ее не мог защитить Адам.

Следующий урок, время, день недели, красоты старинного здания – все померкло, выцвело, стало таким неважным. Как она могла подумать, что ее кто-то пригласит на бал? Что кто-то захочет с ней общаться? Что кто-то всерьез обратит на нее внимание? «Адам, Адам, Адам», – беззвучно шептала она в наивной надежде обрести его поддержку.

Она столкнулась с кем-то так внезапно, что книги с шумом полетели на пол, из одной из них выпал карандаш – Мэри не пыталась ничего удержать, ей хотелось лишь сдаться – быть затоптанной, растерзанной, разорванной в клочья, чтобы все это наконец прекратилось. Конечно, это должно было случиться, ведь ее поступление в Лидс-холл наверняка исчерпало запас везения, отведенный ей на жизнь. Мэри дрожащими руками растерла слезы по щекам, выдохнув, неловко поправила жилетку и прищурилась, рассматривая человека, которого едва не сбила с ног. Перед ней сидел на корточках Фредерик Лидс – она видела только темную макушку, но знала, что это он. Аккуратно собрав ее учебники в стопку, он выпрямился и молча протянул их ей. Мэри подумала, что в последний миг он выпустит книги из рук, но он этого не сделал.

– Спасибо, – полушепотом произнесла она, не узнав свой голос.

– Артур?

Мэри прижала учебники к груди сильнее, в безотчетной попытке защититься. Ей стало еще паршивее от того, что Фред застал ее в таком унизительном, жалком положении.

– Брент.

– Значит, Артур, – бесстрастно-знающим тоном подтвердил он.

К Мэри возвращалось восприятие реальности – на урок она уже опоздала, и впервые за долгое время у нее не было никакого желания на него идти.

– Они просто… дурачились, – сказала Мэри, пытаясь скрыть то, как сильно ее задел их жестокий розыгрыш. – У них плоховато с манерами.

– И с чувством юмора, – безрадостно ответил Фред. – Но, что бы они ни сказали, пропускай мимо ушей. Что при северо-восточном ветре, что при южном, они не отличат сокола от цапли [74].

Мэри сглотнула, и кровь бросилась в лицо. Казалось, Фредерик видел ее насквозь, отчего внутри у нее запылал огонек. Он видел ее!

– Я опаздываю на урок. И ты тоже, – сказал он серьезно, но в глазах искрилось веселье.

– Да… я… – Она напряглась в попытке вспомнить, куда ей нужно. – Биология.

– Прямо по коридору, третья дверь справа.

Уже в классе она нашла в учебнике записку. Изящный почерк из прошлого столетия – Фред просил ее о встрече.