Каждый раз, возвращаясь с занятий по музыке, Мэри проходила через коридор, где шла реставрация фрески Рафаэля «Афинская школа». Среди прочих учеников под руководством мистера Хайда в Зале Фредерика работал и Майкл Парсонс. Живопись Мэри не давалась, однако искусство в любом его проявлении всегда притягивало ее магнитом. Фреска была удивительной. Историки считали, что на ней можно идентифицировать лишь Платона, Аристотеля, Сократа и нескольких других людей. Остальных античных философов Рафаэль никогда не видел, а поэтому не нашел ничего лучше, как выдумать, придав им сходство с современниками. Во фреске поражало все: размер, детали, цвета. Майклу достался непримечательный скромный кусочек в левом верхнем углу, и, возможно, Мэри даже не заметила бы его, если бы он не работал с такой отдачей и вниманием, с таким диким сосредоточением, точно от этого зависела его жизнь. Всегда лохматый и слегка помятый, но трогательный, полностью погруженный в себя – по мнению Мэри, такой степени отрешенности достигали только глубокие люди, – он превращался в увлеченного создателя, ювелира, почти хирурга, когда дело доходило до работы над фреской.

В тот день Майкл работал допоздна в гордом одиночестве. В перерыве сидел на лесах, спустив с них ноги. Глаза закрыты, лицо поднято к потолку, к небу – юноша с полотна: невероятно прекрасный, но смертельно уставший. Кисть выпала из его дрожащих пальцев. Ее поднял Фредерик Лидс. Майкл спустился с лесов и протянул руку, но Фред уронил кисть – намеренно, с какой-то едкой, детской мстительностью, – Мэри, спрятавшаяся в тени коридора, ощутила в этом движении скрытую театральность, ледяной гнев, явственно почувствовала, как схлестнулись злорадство и обида, трепет и гордыня.

Юноши долго сверлили друг друга взглядами, в которых читалось полное понимание происходящего, хотя оба хранили молчание. Майкл сдался первым – встал на колени, поднял кисть и зажал ее между пальцами. Так и стоял, опустив голову и плечи. Мэри всем естеством почуяла его безысходное смирение, безусловное принятие – Иисус на Голгофе. Взволнованная и испуганная, Мэри вернулась в класс музыки. Весь вечер эта сцена, пропитанная чем-то напряженным, опасным, особенно личным, не давала ей покоя. Безвольный, надломленный Майкл Парсонс, умоляющий расправиться с ним…

Мэри перебирала клавиши с непривычной отстраненностью – впервые ускользала от самой себя. Когда дверь в зал открылась, ее рот растянулся в доброжелательной улыбке – Грейс! – но она тут же померкла, когда в зал проник черный силуэт. Как только он приблизился, выйдя на свет, Мэри в первую очередь заметила его глаза: такие голубые, что у нее перехватило дыхание. Наколотая на его острый взгляд, она поймала себя на удушающей и постыдной мысли, что встала бы перед ним точно так же, как Майкл Парсонс, стоило лишь попросить.

– Извини, если напугал. – Фредерик сделал еще несколько шагов. – Девочки из твоего класса сказали, что ты здесь занимаешься.

По спине пробежала мелкая дрожь, щеки запылали, когда Мэри представила, что Фред заметил ее, следящую за той странной сценой у лесов.

– Я хотел поблагодарить за то, что позаботилась о моей сестре.

Его тон, доброжелательный и подчеркнуто вежливый, окончательно выбил из ее рук погнутый щит спокойствия, за которым она прятала смущение.

– Я ничего не сделала.

– Неправда. Вечерами Грейс покидает дом, чтобы встретиться с тобой…

В приступе внезапно нахлынувшей вины Мэри поспешила оправдаться, но Фред вскинул руку, продолжив:

– И это идет ей на пользу.

Мысли Мэри ошалело бежали, расталкивая друг друга, но ни одна не добиралась до финиша.

– Поэтому спасибо.

Он наклонил голову набок, и тень расчертила его лицо. Лицо Грейс. Но не совсем.

– Грейс важна для меня, – сказала она.

– Верю.

– Что с ней?

Скулы Фреда стали острее от напряжения.

– Она больна. – Голос прозвучал будто издали.

– Чем?

– Это долгая и личная история…

– Я хочу помочь. Я могу помочь. – Она почувствовала, как снова краснеет. – Я никому не скажу.

Безмолвие Фреда длилось так долго, что показалось, он уже не ответит.

– Разве вчера ты увидела недостаточно?

Сердце Мэри пропустило удар – кровь мигом отлила от лица.

– Прости. Я не хотела подглядывать. Это вышло… – голос предательски задрожал, – совершенно случайно…

Губы Фреда растянулись в милостивой улыбке, в глазах заискрилось веселье.

– Что ты об этом думаешь?

Не будь он так проницателен, Мэри ответила бы, что не думала об этом вовсе.

– Это было очень… – Она хотела сказать «жестоко», но осеклась – слово не подходило, не отражало того, что она испытала, того, что было на самом деле. Пугающе. Жутко. Мощно. – Извини, я не должна была.

– Нет, это ты нас прости. Это было очень глупое и бессмысленное представление, не лишенное унизительности даже для того, кто наблюдает. Я повел себя неправильно и жалею об этом.

– А Майкл об этом знает?

– Майкл знает меня даже лучше, чем я сам.

Повисла тишина, мирная и обволакивающая, такая, как обычно бывает в церкви, когда там нет никого и ничего, кроме горящих свечей и тусклого света, плывущего через витражные окна. Мэри задержала дыхание в глупой надежде удержать и Фреда в тесном круге, что она мысленно начертила, – пока они в нем, они невидимы для мира. Глаза Фреда следили за ней, и, несмотря на смущение, она была слишком сражена его личностью, чтобы отвести взгляд. Фред затмил собой весь остальной мир, вытянул воздух из зала и покинул его, заставляя Мэри задыхаться, молить о еще одной минуте рядом с ним, и будь она кем-то вроде Амелии, она несомненно сделала бы это. Однако она была всего лишь Мэри.

Его молчаливый уход расколол ее надвое между страстным желанием быть с ним и в то же время унестись прочь.