В октябре в Рыцарском зале устраивали приветственный бал в честь первогодок. Мэри училась в старших классах, но так как она все же была новенькой, то бал в какой-то степени предназначался и для нее. Пару она не искала – никого не знала, а тем более никого из мальчиков, к тому же мать наотрез отказалась присылать деньги на наряд, в очередной раз прочитав унизительную лекцию: «Мэри Энн Крэйн, мы до сих пор в долгах из-за твоего билета до Суррея. Не забывай, что ты не одна в этой семье. И если у тебя чуть больше мозгов, чем у остальных, это не значит, что мы будем спускать на тебя целое состояние»…

Грейс в школе так и не появилась, зато Фредерик каждый день, подобно Моисею, ступал по коридору, раздвигая перед собой море из учеников, оставляя позади шлейф притягательной таинственности, отчего все девушки мечтали получить приглашение на бал от него. Амелия осмелилась пригласить его сама, но он отказал. Мэри считала, что у нее не все в порядке с головой.

Программа с повышенной сложностью давалась Мэри нелегко – все свободное время она посвящала учебе, поэтому отсутствие друзей или даже приятелей несильно ее тяготило. Так она себе говорила. Новизна впечатлений слегка притупилась, и теперь почти ничто не тревожило ее полусонной рутины. Помимо крикета в качестве внеклассной деятельности она выбрала пение в хоре и занятия на фортепиано. Когда-то давно родители позволяли ей брать уроки, но дверь в щедрость резко захлопнулась, когда родился ее второй брат – четвертый ребенок в семье. Мэри не играла почти десять лет, но пальцы помнили. Учительница музыки, мисс Клэри, говорила, что у Мэри врожденный талант – Амелия в ответ строила презрительные гримаски.

Мисс Клэри благодушно разрешила Мэри репетировать по вечерам в музыкальной студии в Зале Фредерика – сперва даже название корпуса заставляло ее сердце подскакивать к горлу. Она выбирала сонаты Людвига ван Бетховена, сложные для исполнения, но они нравились ей больше остальных. Помнила, как быстро и плавно двигались пальцы Адама, нежно, едва уловимо касаясь клавиш, словно крылья бабочки, – у него тоже был талант, который он навечно унес в могилу.

День давно выцвел за стрельчатыми прямоугольными окнами. Мэри прикусила щеку, чтобы сосредоточиться, однако мысли о музыке разбивались о скалы безотчетного волнения по поводу предстоящего бала. Даже Амелия нашла себе кавалера – Майкла Парсонса. В груди у Мэри кольнуло, когда она увидела его впервые – слишком красив и недостаточно глуп, чтобы достаться такой злюке, как Амелия.

Вдруг в полумраке зала раздался натужный, несчастный скрип, распоров тишину безвозвратно, словно мина разорвалась в пустом поле. Мэри дернулась, вся обратилась в слух. Все знали, что мисс Клэри разрешила ей приходить, но она все равно чувствовала себя самозванкой, мошенницей, жалкой оборванкой и никчемной воровкой, и потому испуганное сердце забилось быстрее. В дверях появилась Грейс Лидс. Их взгляды встретились через зал, но они хранили молчание в ожидании, пока другая заговорит первой. Пальцы Мэри онемели, впившись в мякоть банкетки. Тусклый лунный свет освещал лицо Грейс лишь наполовину, из-за чего она казалась какой-то призрачной, двухмерной, точно сошла с одной из картин в коридоре. Взгляд Мэри опустился ниже: грязь на ботинках и подоле пальто выдавали в Грейс живого человека.

– Прости. Прости, что так вышло…

Грейс подошла ближе, осмотрев зал мутными, усталыми глазами. Рука легла на корпус рояля и нежно погладила его, как спину питомца.

– С его помощью совершались непростительные преступления против гуманности.

Щеки Мэри вспыхнули в мучительном смущении.

– Надеюсь, ты имеешь в виду не мою игру.

Грейс горестно улыбнулась.

– Он принадлежал моему деду. Каждым зимним вечером он собирал в главном зале всю семью и слуг и устраивал концерты.

– Как мило.

– Играть он не умел, однако вынуждал всех слушать и аплодировать. Однажды у моей бабушки так разболелась голова, что она упала в обморок.

Это напомнило Мэри о случае, когда мама так сильно отчитывала отца, что тот, ударив по столу, отломал от него ножку. Но историю Грейс, как и все в ее старинном роде, присыпало величием.

– Я не думала, что тебя исключат, – продолжила Мэри. Крышка рояля грозилась упасть и придавить ее.

– Меня не исключили. Я на домашнем обучении.

– Ты злишься на меня?

– Нет. – В их первую встречу глаза Грейс были серыми, а сейчас сияли синевой, и Мэри подумала, что это что-то значит, но так и не разгадала что. – Я лишь хочу понять зачем…

– Зачем?

– Зачем ты рассказала? Я ведь просила тебя этого не делать.

Лицо Грейс застыло маской, но ее выдавали глаза, кипящие от боли – тот же вид боли, что ощущала Мэри: безвозвратной потери, немыслимого одиночества.

– Мой брат страдал от таких же приступов. Они так мучили его… но он был слишком горд, чтобы это признать…

– Гордость здесь ни при чем.

– …будто между ним и этим миром существовала невидимая стена, и он кричал за этой стеной, прося о помощи. Однажды он ушел из дома и больше не вернулся. Спрыгнул с виадука. Восемьдесят футов[72] – никаких шансов. Я знала, что с ним творится, не раз видела, как ему становилось плохо, но он просил меня молчать, и я молчала. Я бы не простила себя, если бы с тобой случилось то же самое.

На лице Грейс не дрогнул ни один мускул, но глаза снова изменились – взгляд она не смогла подделать: в синеве что-то треснуло. Спустя долгую минуту тишины Грейс устроилась на банкетке рядом с Мэри – она предназначалась лишь для одного. Мэри впервые оказалась так близко к кому-то: бедром к бедру, плечом к плечу.

– Что любишь играть? – спросила Грейс с внезапной безмятежностью.

И отчего она вдруг стала такой, подумала Мэри, но мысленно поблагодарила ее за отсутствие расспросов – еще одно предложение об Адаме заставило бы ее завыть от непримиримости с этой правдой.

– Бетховена. Третья соната до мажор, второй опус. Адажио – моя любимая часть.

– Моя тоже. Она сложная.

– Я играю ее с ошибками.

– Сыграешь мне?

Они взглянули друг на друга. И пусть Грейс сидела вплотную к ней и Мэри чувствовала ее размеренное дыхание на своем лице, Грейс все равно ощущалась непостижимо далекой. Причиной и виной тому были ее глаза, до которых никогда не добиралась улыбка, даже если уголки губ приподнимались.

Мэри занесла пальцы над клавишами. Она допускала ошибки, но не знала, что никто в Лидс-холле не играл эту сонату с такой же нежностью, душой и любовью ко всему живому.