После встречи с Грейс привычное для Мэри волнение сменилось лихорадочной непрестанной тревогой. Все первые события, которые ждали ее в Лидс‐холле, померкли, осталась лишь Грейс Лидс – девушка с вьющимися каштановыми волосами и опаловыми глазами, отделенная от всех стеной, живущая в мире прекрасных людей, не догадывающихся, что они прекрасны. В сознании Мэри всплывали кадры того дня, но такие смутные, стертые, подернутые дымкой, что ей казалось, будто воображение сыграло с ней злую шутку.

Когда дело доходило до других, Мэри не знала преград, ее стеснительность, замкнутость и молчаливость уступали твердости и смелости, которые привели ее в приемную директрисы. Сердце, сжавшееся до размера горошины, бешено колотилось в груди, нога мелко подрагивала, бледные руки в веснушках мяли ткань юбки, а невидящие глаза смотрели в сердцевину рамы из тяжелых портьер на пейзаж за окном. Когда секретарь пригласила ее в кабинет, Мэри на нетвердых ногах прошла к массивной двери.

Агнес сидела за огромным письменным столом, заваленным книгами и бумагами. Мэри впервые увидела ее в очках, каким-то странным образом они делали ее еще моложе.

– Прошу, садись, – сказала Агнес, не отрывая взгляда от документов. Ручка бегала по бумаге, продолжая выводить завитушки.

Мэри устроилась на краешке кресла, положила на колени вспотевшие ладошки и, пока мисс Лидс работала, беспокойно закусывала то губы, то щеки.

– Чем я могу помочь? – спросила директриса, отложив документы и сняв очки.

– Простите, что отнимаю ваше время, мисс Лидс. Но это дело… я могу доверить только вам.

– Вовсе нет, Мэри, – мягко улыбнулась Агнес. – Моя главная забота – это вы, ученики. Бумаги подождут. – Она замолчала, позволив Мэри говорить, но решимость той на миг куда-то улетучилась, подточив смелость. – Тебе нравится у нас?

Мэри кивнула, и это было правдой, о чем она робко признавалась девочкам, если те все же уделяли ей толику внимания, и управляющей, миссис Таррел, на общих встречах; впрочем, в местную степенную жизнь та встревала редко и слабо, в надежде воспитать в них самостоятельность и умение справляться с мелкими конфликтами без помощи взрослых. Каждый раз, выглядывая в окно, Мэри не смела поверить своему счастью – ее папа назвал бы Лидс-холл замком, а мама сказала бы, что в нем, должно быть, живут очень богатые и достойные люди – в ее глазах все богатые были достойными людьми, какими их, очевидно, делало лишь наличие у них богатства.

– Дело в том, что… – она сглотнула, – я видела, как у Грейс случился приступ.

Агнес попыталась сохранить лицо, но ей не шло притворство. Маска нарочитого спокойствия пошла трещинами.

– Это была паническая атака, – продолжила Мэри. – У моего брата были такие. Он… – Она затихла в страхе, что эти слова и воспоминания расцарапают ее нёбо до крови, словно зачерствевший хлеб. Адам умер полгода назад, и с тех пор Мэри не говорила об этом ни с родителями, ни с братьями и сестрами, ни тем более с незнакомцами, храня этот кратер, образовавшийся в ее сердце, в тайне, прикрывая его некой видимостью безэмоциональности.

– Она причинила тебе вред? – спросила Агнес.

– Что? – Мэри дернулась от возмущения. – Нет. Я беспокоюсь. Это опасно для нее.

Агнес долго обдумывала сказанное, потерялась в собственных мыслях, уйдя в глубокую задумчивость, но потом вспомнила о своем положении и встрепенулась.

– Спасибо, что рассказала мне, Мэри. Это очень смелый поступок. Я ценю его.

На следующий день Грейс не появилась в школе.

Вокруг Мэри обвивалась вина, холодная и неумолимая. Поступила ли она правильно? Не навредила ли еще больше? Она вся обращалась в слух каждый раз, когда слышала нечто, отдаленно напоминавшее имя Грейс, в столовой или в читальном зале. На самом деле о ней никто не говорил, а если и говорил, то не так открыто, но Мэри хотелось слышать ее имя, узнать, чем обернулся ее внезапный приступ смелого отчаяния. Однако, так и не получив возможности найти ответы на свои вопросы, Мэри окунулась в школьную жизнь. Лидс-холл воспринимал всех учеников равными, но равной остальным она не была. Что бы она ни делала, как бы ни старалась вписаться в это сложное, лощеное, тонко устроенное общество, она ощущала себя одуванчиком, притворяющимся розой. Все тяготы неприметного прошлого давили ей на плечи сильнее, и она с подспудной грустью осознавала, что частью этого породистого мира – домов, окаймленных садами, приемов с бесконечно длинными столами, дорогих питомцев, блестящих машин, высоких титулов и выгодных партий – ей никогда не стать.

Спорт Мэри не давался. Она не была совсем уж слабой и негибкой – просто не было интереса к движению; походила более на маленькое спокойное озеро, нежели на стремительную шумную реку, но занятия в спортивной секции – часть обязательной программы. Мэри долго и мучительно выбирала. Как и полагается спокойному озеру, она предпочла шахматы, но количество мужского внимания на первых занятиях вынудило отказаться от этой затеи. Позже она увидела фотографии крикетной команды, где в центре стояла Грейс Лидс, как и остальные игроки, одетая в белую футболку поло и темно-красные брюки.

Прежде чем Мэри допустили к игре, она посетила несколько тренировок с новичками. Выходило неважно: подводили слабые руки – подавать не получалось, отбивать тем более.

– Ты играла раньше? – спросила Амелия Карсон, капитан команды, смотревшая на мир ледяными глазами с высокомерным пренебрежением, с явным осознанием того, что ей все должны. Ее густые, идеально прямые волосы всегда лежали волосок к волоску и в тот день были собраны в высокий тугой хвост.

– Только с новичками.

Амелия изогнула тонкую бровь. Может ли быть в одной брови столько снисхождения?

– Здесь, в Лидс-холле?

Мэри кивнула.

– А у себя дома? Ты же из Йоркшира?

Мэри не поняла, к чему она это сказала, поэтому промолчала, слегка порозовев.

– В конце девятнадцатого века там создали первый женский клуб крикета, – сумничала Амелия.

– Меня там тогда не было, – шепнула Мэри себе под нос.

Девочки за спиной Амелии хихикнули.

– Ладно вам, – вскинула руку Амелия, призвав команду к порядку, – что будем делать? У нас нарисовался новичок, а сегодня играем с зелеными.

Зеленые – ученики средних классов.

– У них капитан Кэти Парсонс, – сказала Сэди, лучшая подруга Амелии, ее полная противоположность: светлые волосы и темные глаза.

– Она играет чуть ли не с пеленок – тут без шансов, – продолжила Эмма, рыжие волосы которой горели огненным облаком в свете осеннего солнца.

– Значит, будешь запасной, – сказала Амелия Мэри. – Потренируешься позже, в дружественном матче. Зеленым мы не проиграем.

По настоянию Амелии тренер оставила Мэри на скамье запасных, и ее это полностью устраивало.

Команда зеленых появилась на поле во главе с очень худенькой и высокой девочкой. Ее темные волосы были заплетены во французские косы и как-то причудливо собраны в пучок.

Бросили жребий: зеленые подают первыми. Все игроки заняли места на поле. Мэри не раз видела игры по телевизору: две команды, в каждой одиннадцать игроков и запасной, на случай травм у кого-либо из основного состава. Цель игры, как и в большинстве полевых, – заработать очки‐пробежки. Команды делятся на подающих и отбивающих, цель обеих – защищать свою калитку. Кэти Парсонс называли универсальным игроком, самым ценным для команды: она хорошо подавала и так же хорошо отбивала.

В воздухе застыл густой запах соперничества. Мэри уловила недобрый настрой и в Амелии – синяя жилка гневно билась на ее идеально гладком лбу.

Первая часть матча – иннинг – закончилась вничью. Зеленые не понесли потерь, просто разогревались: значительно потрепали красных и ничуть не беспокоились о равном счете. Мэри знала правила, но вот реакция запаздывала: она едва успевала следить за ходом игры.

– Они всегда так делают. – Эмма устроилась рядом на скамейке для запасных, пока Амелия в манере полководца наставляла команду. Сердце Мэри пропустило удар, когда Эмма подалась ближе, задев ее сладким ароматом своего парфюма, – это незатейливое движение слегка подточило основу прочной стены между ними. Мэри не будет посторонней. Эти несколько минут, пока они говорят, она сможет примерить на себя сияние и блеск особенной девочки. – Дают соперникам надежду, чтобы те расслабились. Когда поставят Кэти бьющей, с нами будет покончено.

– Она такая тоненькая, – отметила Мэри, скромно пытаясь поддерживать разговор. Худенькие и, на первый взгляд, слабые руки Кэти держали биту уверенно и крепко. – Сколько ей?

– Двенадцать. Это ее первый год в Лидс‐холле, а она уже капитан команды, представляешь? Ее отец американец – тот еще фрукт. Мне их даже жаль…

– Их?

– У Кэти есть старший брат – Майкл. Он вроде как лучший друг Фредерика Лидса.

– Почему «вроде как»?

Эмма, явно уставшая от неразберихи здешней жизни, отмахнулась в манере ленивой, но грациозной кошки, на каких зажиточные хозяева обычно цепляют ошейник с бантиком. Мэри снова ощутила себя не у дел, чуждым и невидимым существом с сухой кожей и тусклыми волосами, не ведающим местной фауны, сколько рекламных проспектов ни читай.

– Они то дружат, то не дружат. У них такая история, что черт ногу сломит… Амелия говорит, они поссорились из-за нее.

– Правда?

– Нет, конечно, – фыркнула Эмма, и веснушки еще сильнее проступили на румяных щеках. – Она не интересует ни Майкла, ни уже тем более Фреда, но ей нравится так думать, а мы с ней не спорим – себе дороже.

– Почему ты говоришь «тем более Фреда»? Амелия красивая.

– Фред… – Она уставилась вдаль и призадумалась в попытке подобрать слово. – Даже по меркам Лидс-холла слишком красив, слишком богат, слишком умен – он видит все девичьи хитрости насквозь.

– Ты знаешь Грейс Лидс? – вдруг осмелела Мэри и, почувствовав, как вспыхнули уши, выправила волосы. Эмма поймет, подумала она, но та лишь усмехнулась.

– Все знают Грейс. А почему ты спрашиваешь?

– Я давно не видела ее.

– У нее, – она понизила голос до шепота, – нелады с головой. Она что-то видит или слышит. После смерти отца у нее знатно потек чердак.

– Она ведь когда-то играла в вашей команде.

– Да, пару лет назад. Скажу по секрету… – Эмма подвинулась еще ближе, отчего где-то внутри у Мэри вспыхнул благодарный огонек, – Амелия рада, что Грейс больше не с нами. В команде не может быть двух капитанов.

– Грейс была капитаном?

– Смеешься? Нет, конечно. Амелия никому не позволила бы занять ее место. Но Грейс хорошо играла. Среди подающих ей не было равных, хотя отбивала неважно.

– Они не ладили, да?

Эмма с настороженно-насмешливым прищуром посмотрела на Мэри.

– Вот тебя торкнуло по Лидсам.

Мэри в смущении отвела взгляд.

– Да не переживай. Они здесь вроде королевской семьи – местные знаменитости, и совершенно всем интересно, что с ними происходит, а кто скажет иначе – соврет. Ты новенькая и пока не знаешь, как тут все устроено. Где ты училась раньше?

Прежде чем поступить в Лидс-холл, Мэри изучила десятки сайтов и буклетов других школ-пансионов – не менее чужих и ярких миров с бескрайними полями, площадками, огороженными для игр, крытыми бассейнами, библиотеками, башенками и часовнями – и могла бы назвать любую из них, чтобы произвести впечатление, но они с Адамом создали кодекс, согласно которому лгать можно только в безвыходных положениях, грозящих смертью, и сейчас было, очевидно, не такое.

– Обычная школа.

В Лидс-холле с Мэри обращались как с диким зверьком: одни пытались погладить и изучить, другие сторонились. Эмма принадлежала к числу первых, общение с непосвященной бедной девочкой помогало ей чувствовать себя лучше и умнее, и это мимолетное счастье отражалось, будто в зеркале, в лихорадочном блеске ее круглых глаз.

– У тебя, должно быть, крыша едет.

Мэри неловко пожала плечами. «Едет крыша» – слабоватое определение того, что с ней происходило. В Лидс-холле она испытывала столько впечатлений за день, что порой ворочалась в кровати до самого рассвета, встревоженная и возбужденная новым.

Начался второй иннинг. Отбивающей поставили Кэти Парсонс. Амелия метала гневные взгляды в сторону сокомандников. В стройной системе ее координат не значился проигрыш. Когда Сэди, бежавшая к калитке, подвернула ногу, Мэри пришлось выйти на поле.

– Прошу, скажи мне, что понимаешь, что здесь происходит, – шепнула ей Амелия.

При выходе на замену игроку можно лишь ловить мяч в поле без права подавать, отбивать и охранять калитку, но для Мэри задача все равно казалась невыполнимой. Тело напряжено, ноги ватные, во рту сухо, а ладони слишком мокрые. Столько внимания зараз свалит ее на землю подобно пуле.

Игра текла, минута за минутой, капля за каплей, билась в такт взволнованных сердец, но Мэри и не думала падать замертво. Когда мяч приземлился у ее ног, она, ослепленная яркостью зелени, схватила его и кинула подальше от себя, совершенно забыв о правилах и цели игры.

– Крэйн, что ты творишь? – закричала Амелия.

Матч был безнадежно проигран.

– Ты что, с ума сошла? Ты из тех, кто забивает в свои же ворота? Что за тупица! Я тебя к полю больше ни на милю не подпущу.

Будучи подверженными влиянию Амелии, остальные девочки не посмели вступиться за новенькую. Зеленые сохраняли победную стать. В конце игры все пожали друг другу руки. Рукопожатие Кэти, поразительно крепкое, едва не вырвало из Мэри всхлип.

– Хороший бросок, – сказала та без тени насмешки, держалась прямо, играла взрослую среди девочек постарше, но, увидев ее вблизи, Мэри поняла, что она еще совсем ребенок. – Будешь отличным подающим.

– Как только разберусь с правилами, – в уничижительно‐печальной улыбке растянула губы Мэри.

– С каждым случается. – Сжав биту в руках, Кэти подалась чуть ближе и полушепотом сказала: – Не позволяй им себя унижать. Ни за что.