Бедность – это когда годами носишь одно и то же платье в жару и стужу, штопая его снова и снова, пока дырки не разрастаются до таких размеров, а попытки их скрыть – до такого количества, что платье становится на несколько ладоней короче; когда ешь заплесневелый хлеб, потому что это лучше, чем упасть в обморок от голода посреди улицы, и завариваешь пакетик чая, пока он не перестанет отдавать цвет. Но семья Мэри не была бедной. Не настолько бедной. Бывают и победнее, и побольше. Ей хотелось в это верить.

Первым впечатлением от ее комнаты в Лидс-холле было удивление. Тесная и скромно обставленная спаленка, однако Мэри наконец получила то, о чем боялась даже мечтать, – собственный уголок. В доме родителей ни у кого не было места – кухня, гостиная, ванная – право использовать их первым отвоевывалось руганью, а порой и драками. Мэри не отличалась ни острым языком, ни эгоизмом, ни желанием ранить, поэтому всегда засиживалась в последних рядах. Мать называла ее мягкотелой: «Толкайся локтями, активнее, быстрее» – всю жизнь была надоедливым источником бесполезных советов, которым бы Мэри никогда не последовала. В первые годы жизни, в попытке найти опору, Мэри обращалась к отцу, но тот был во власти одного негласного, но всем известного правила: дети – забота женщины.

Старший брат Мэри, Адам, напротив, любил сестру так же, как она любила его, и благосклонно воспринимал ее отстраненность и застенчивость, которые, переплетаясь с его напористостью и решимостью, превращались в единый, стройно работающий механизм. Мэри, глубоко погруженная в собственный мир и тревоги, часами набиралась смелости, чтобы отстоять себя перед матерью или сверстниками, но Адам никогда не считал ее молчаливость слабостью, осознавая глубинные причины этого, по всеобщему мнению, недостатка. Со временем разрыв между способностью Мэри переживать эмоции и их социально привычными проявлениями только ширился и к подростковому возрасту стал слишком большим – не залатать. Однако у Мэри и Адама было все, что нужно, – они сами, они были друг у друга. До тех пор, пока вторая часть их исправно работающего механизма не дала трещину, и теперь, подобно человеку, у которого осталась лишь половина тела, Мэри ходила по земле, истекая болью прошлого.

Из окна ее спальни открывался сказочный вид на чащу Лидсов, расцвеченную солнцем, почти съеденным кроной деревьев. Кроваво-оранжевое небо пылало, как и сердце в груди Мэри. Из ее прежних окон гремела только железная дорога.

Говорят, у некоторых людей толстая кожа, у других, очевидно, тонкая; у Мэри ее не было вовсе: ее сердце трепетало, как птичка, каждый раз, когда кто-то обращал на нее больше внимания, чем положено. Волнение зародилось в ней еще до того, как она покинула утробу матери, и сопровождало ее неизменным спутником, но теперь, в такой чужой и незнакомой обстановке, вдали от несчастливого, но родного дома, под кожу забралась тревога, разлилась по венам. Куда бы Мэри ни шла и о чем бы ни думала, эта часть, нарывом гнившая внутри, отравляла ее представлением о худшем развитии событий из возможных. Она так боялась все испортить, что порой предпочитала не совершать вообще ничего.

Лидс-холл – одна из лучших школ-пансионов в Суррее, в Англии, а может, даже в Великобритании, – будучи финансируемой на частные средства, редко и неохотно выдавала стипендии малоимущим студентам, и Мэри пришлось вылезти из кожи вон, чтобы заполучить это место. Она не обладала ни одним из тех качеств, которыми славились здешние ученики – Мэри читала об их успехах, видела фотографии в буклете: все, как один, облаченные в пиджаки цвета венозной крови, а по особым случаям – в мантии, внушали трепетное благоговение, лучились непоколебимой уверенностью в себе и в то, как благосклонен к ним этот мир. В отличие от них в Мэри не было ни честолюбия, ни амбиций – за это в их механизме отвечал Адам. Именно он пытался убедить ее в собственной силе, но так и не узнал, что ее силой был он.

Директриса школы, Агнес Лидс, вселила в Мэри надежду на радушный прием. Агнес оказалась молодой и понимающей женщиной, хотя Мэри ожидала увидеть кого-то старше, кого-то опытнее, кого-то другого пола. Мисс Лидс лично встретила новую стипендиатку – большая редкость для школы – и провела экскурсию по главному корпусу. Каждое произнесенное ей слово требовало предельной концентрации, ведь Лидс-холл по канонам старых учебных заведений редко называл вещи своими именами, поэтому даже коридоры здесь обращались в анфилады, прогулочные холлы и галереи.

Ее чемодан, наполовину пустой, уже доставили в комнату: в основном книги и тетради, истертое пальтишко, огромная дутая куртка – на вырост, несколько утративших белизну блузок, тесных в груди, поэтому Мэри в любую погоду натягивала жилетку, парочка перештопанных юбок и носков, посеревшее белье, старые, но с усердием натертые туфли и залатанные башмаки. Всем остальным, включая форму, спортивный костюм и учебники, к радости Крэйнов, школа обязалась обеспечить Мэри самостоятельно.

После обеда она в одиночестве бродила по старым, еще пустым коридорам, отвечающим всем канонам готической архитектуры. Охваченная страхом и возбуждением, она выучила историю школы назубок, так, на всякий случай: ее основали в здании бывшего мужского монастыря, упраздненного при Генрихе VIII. Долгие годы в школу принимали только юношей, но в прошлом столетии Артур Лидс, отец Агнес, позволил девушкам переступить порог. По слухам, на этом настояла его жена Элеонор, которая и сама получила прекрасное образование; в ее же честь был назван корпус для старшеклассниц, в котором Мэри предстояло жить, – Будуар Элеонор, соседнее здание, для младших девочек, – Девичья Софии.

Изначально на территории школы было всего три здания: главный и два жилых корпуса, где проживали младшие и старшие ученики, но со временем возвели еще восемь – все под стать главному, названные в честь членов семьи Лидс с преувеличенной отсылкой к их аристократическим корням. Мэри никогда не представляла, что будет учиться в школе с научной лабораторией, спортивным центром, бассейном, с полями для игры в крикет и гольф, с библиотекой, вмещающей в себя около двадцати тысяч томов. В рекламном проспекте это казалось таким далеким и недостижимым – диковинным плодом ее не на шутку разыгравшегося воображения, но теперь обратилось в реальность. Адам сделал это реальностью.

В ночь перед занятиями Мэри не сомкнула глаз, поглядывая на форму, призраком повисшую на дверце шкафчика. Какая же это была форма: саржевое переплетение, впечатляющее прочностью, глубокие цвета, красный и серый, золотая нашивка на лацкане, галстук в полоску – один ее вид, надежный и внушительный, отзывался внутри нее почтительным трепетом. Такой привычный символ привилегированности для других учениц, которые говорили на том же языке, что и Мэри, но звучал он чуждо, точно редкий, давно умерший диалект далекого племени – язык, подвластный только нимфам в красном.

Утренний свет пробивался через витражные окна в Рыцарском зале, заливая его молочным маревом, придавая всем действиям религиозный оттенок. Зажатая величием и статью, Мэри сидела на скамье среди других учеников и ерзала от волнения. Не хватало воздуха. Желудок скручивало, съеденный завтрак – овсянка с желтком масла и чай с лимоном – просился наружу. Она занимала себя как могла: рассматривала окна-розочки под сводчатыми потолками, темные и светлые макушки, хвосты и косы – ничего не помогало. Легкость, ее доступная степень, наполнила ее тело, когда место на сцене за кафедрой заняла Агнес Лидс, облаченная в кровавый юбочный костюм и мантию цвета ночи, как и полагается в первый день осеннего триместра, за ее спиной следил за местными питомцами щит с гербом школы – раскидистым дубом. Она хранила торжественное молчание, некоторое время позволяя своему присутствию говорить громче слов. В зале повисла мертвая, почтительная тишина – щеки Мэри загорелись огнем от мысли, что звуки ее урчащего желудка услышит вся школа. Глаза директрисы, преисполненные гордостью, обвели зал.

– Мой брат Филипп превратил Лидс-холл в дом, в оплот честности и справедливости как для учеников, так и для учителей. И я намерена, как и прежде, прилагать все усилия для того, чтобы сохранить его таким, и верю, что вы поможете мне в этом.

Каждый из вас, без сомнения, особенная и выдающаяся личность, обладающая индивидуальностью и незаурядными способностями. Этот зал полон будущих ученых, врачей, политиков, юристов и писателей – людей, которые изменят нашу страну к лучшему. Лидс-холл – школа, где вы получите для этого все необходимые знания и умения. Я желаю вам успехов во всех начинаниях, силы духа и веры в себя. Спасибо за внимание.

Зал взорвался бурными аплодисментами, эхом прокатившимися по залу. Директриса ответила благодарным кивком.

По примеру остальных Мэри оставила мантию в шкафчике – та липла к одежде, – еще раз изучила расписание и отправилась на первый урок – литературу. Преподаватель, мистер Хатченс, ознакомил учеников с внушительным списком для чтения и попросил каждого подготовить небольшой рассказ о том, как они провели лето. Путешествия по Европе, музеи, концерты, отдых у моря и в горах, стажировки в компаниях родителей. Мэри совсем поникла – ее жизнь вмиг обратилась в стеганое одеяло, состоящее из тканей чужих судеб, и лишь где-то внизу был маленький и серый обрезок ее собственной, в котором притаились воспоминания о дождливом лете, проведенном у сестры в Северном Йоркшире: грязные пеленки, опустевшие бутылочки, сломанные погремушки, мишки и зайцы, горестно глядящие на мир, – пристанище бытового уныния и печали.

Однако не только Мэри приуныла, закрывшись на все пуговицы. Ее звали Грейс Лидс – племянница директрисы. Каково это – учиться в школе, которая принадлежит твоей семье? Грейс сидела за партой, выпрямив спину так, словно в нее во время фокуса запихнули клинок, да так и не вытащили. На первый взгляд могло показаться, что она слушала и даже участвовала в беседе жестами и кивками, и, если бы кто-то задал ей вопрос, она бы, без сомнения, ответила. Но она была глубоко погружена в себя, успешно притворяясь вовлеченной в происходящее вокруг. Мэри никогда так не умела, но ее брат освоил этот навык в совершенстве – находиться сразу в двух мирах, но толком ни в одном из них, балансируя где-то на грани.

Тиканье часов померкло в шорохе голосов, тонкие стрелки продолжали прокладывать себе путь по кругу циферблата. Грейс покинула класс тринадцать минут назад, но так и не появилась, отчего в Мэри зародилось колючее волнение – она умела отличать множество его оттенков. Воспоминания об Адаме, который точно так же, ничем себя не выдав, покинул дом в тот злополучный день, чтобы уже не вернуться, накатили на нее волной, и она с непривычной для себя смелостью подняла руку и попросила у учителя разрешения покинуть класс.

Даже в детстве, стоило Мэри увидеть собаку с перебинтованной лапой или птицу, упавшую с дерева, как она ощущала в груди неотвратимую решимость помочь и спасти. Порой мать говорила, что ее слепая самоотверженность – настоящая патология: «Нельзя все воспринимать так прямо, так близко к сердцу». Но после смерти брата Мэри убедилась, что ее самоотверженность – все же была достоинством, отличительной чертой, с помощью которой она могла бы спасти брата, если бы не уничижительные нравоучения матери.

Мэри нашла Грейс бледной, снявшей маску вовлеченности в реальный мир, на полу. Закрыв уши руками, она спрятала лицо в коленях. Мэри опустилась рядом с ней.

– Ты в порядке?

Ответа не последовало, лишь тяжелое дыхание – трепыхание жизни.

– Что мне сделать?

Мэри привстала, но Грейс схватила ее за рукав и потянула обратно на пол. Ледяной гнев, отчаянная решимость стальных глаз.

– Ты никому об этом не скажешь, – приказала она ровным тоном.

От стали в ее голосе по спине Мэри пробежал неприятный холодок. Грейс, видимо, убедившись в силе своего влияния, разжала руку, оставив на девственно-бледной коже следы пальцев. Поднявшись на ноги, она прошла к умывальнику и ополоснула лицо, но то так и продолжало терять цвет, словно застывающий воск.

– Что с тобой? – спросила наконец Мэри.

Грейс выключила воду и внимательно взглянула на отражение.

– Как тебя зовут?

– Мэри. Мэри Крэйн. – Голос дрогнул. В попытке пресечь неловкость она сделала шаг вперед, чтобы протянуть руку, но в последний миг стушевалась.

– Грейс Лидс.

– Знаю.

Грейс с обреченной печалью кивнула.

– Возвращайся в класс, Мэри Крэйн.