За последние дни Генри выкопал несколько предполагаемых могил вокруг камня – негласного, но вполне осязаемого эпицентра: мышцы рук и ног нестерпимо ныли, пальцы пульсировали от ссадин и мозолей. Под землей им доставались только камни и корни, зато на земле Министр то и дело вынюхивал мертвых белок и птиц и довольным лаем оповещал новую хозяйку, которая, не зная усталости, продолжала копать, как только Генри, потный и обессилевший, валился на землю, – и копала усердно, с неистовством и непрестанным упорством, отчаянно поглощенная делом, как призрак, вознамерившийся раскрыть собственное убийство.

– Ну хватит… там ничего нет, – взмолился Генри. Голова у него кружилась до тошноты. Он ведь надеялся. Где-то на задворках души надеялся.

Даже если Грейс и сверкнула на него презрительным взглядом, мушки, летающие перед глазами, спасли Генри от уже привычного унижения, но по спине все равно пробежался холодок от ее четких и размеренных движений – которых он не видел, но слышал и ощущал: шорох и стук – лопата противится грунту. Ни сомнения, ни страха. Солдат как он есть. И этот солдат способен на убийство. Что, если, пробежалась у него где-то за ухом шальная мысль, она вовсе не ищет Мэри, а готовит новую яму… для него?

Все эти дни Генри перебивался номерами в дешевых отелях: принимал душ и срубленным деревом падал на кровать; спал мало, беспокойно и поверхностно, ослабевая с каждым днем, все больше тая, превращаясь в тень.

В то утро все вокруг Лидс‐хауса окутал непроглядный, белесый туман, точно ядовитые пары, среди которых едва проглядывало само поместье – лишь острые крыши, уходящие в небо.

Подхватив из тайника мешок с инструментами, они с Грейс пробирались через густую серость молча. Казалось, время в пустом, обедневшем лесу остановилось. Генри, измученный лихорадочными кошмарами, судорожно обдумывал план побега, но все его попытки тонули в бессмысленности – путь назад затянуло дымкой, и у него не осталось вариантов, кроме как идти за Грейс. Если бы она решила избавиться от него, справился бы он с ней? Сколько в этой девчонке, около пяти с половиной футов? [70] При других обстоятельствах он бы с легкостью скрутил ее, но все ниточки – Майкл, Фредерик, Мэри, Агнес – неизменно сходились в ней. В уверенной поступи и лице, преисполненном далеко не напускной решимости и хладнодушия.

– Врачи подозревали у тебя шизофрению, так ведь? – Он сам поморщился от топорности вопроса, но, как правило, потуги ходить с ней в обход выливались в тупик.

– Это вам Агнес за распитием вина рассказала?

Их взгляды встретились: удивленный осведомленностью и суровый в неустрашимости.

– После нескольких месяцев наблюдений психиатры предположили, что болезнь только начинается, но сила симптомов все нарастала – слишком быстро. Мне было всего пятнадцать, и врачи не могли окончательно увериться, поэтому решили повременить с диагнозом до совершеннолетия.

– Так у тебя есть диагноз?

– Нет.

– Почему же все считают, что есть?

– Потому что так работает человеческая природа: с тех пор как прозвучало это слово – шизофрения, – за мной вьется шлейф ненормальности. Никому и невдомек разбираться в том, как все обстоит на самом деле. Не притворяйтесь, Генри, вы тоже считаете, что я ненормальная.

– Думаю, ты самая нормальная из тех ненормальных, кого я встречал.

Они вышли из леса, и на мили перед ними открылось вересковое поле. Рыжее море, утратившее фиолетовый окрас, – ступишь, и пучина поглотит навечно. Министр захлебывался лаем, точно предостерегая об опасности, но Грейс приласкала его, и он, в последний раз заскулив, утих.

Грейс первой шагнула в бескрайний простор, припорошенный снегом. Ветки цеплялись за обувь, хватались за подол ее платья и пальто, но она, словно в глубоком трансе, двигалась к ясеню, стоявшему одиноким воином посреди пустыря. Дерево давно сбросило листву, и от этого казалось еще более несчастным, точно вереск вытягивал из него жизнь, чтобы поддерживать собственную. Грейс кинула мешок на землю и принялась с дотошностью изучать бороздчатую кору дерева. Генри молча наблюдал за ней в страхе спугнуть мысль.

– Здесь.

– Откуда такие выводы?

– Пасха, – отозвалась она, как ученый на пороге великого открытия, и развязала мешок, впервые вывалив из него все имеющиеся инструменты: лопаты нескольких видов, кирку, лом, веревку и даже ржавое ведро.

Генри снял пальто и кинул его на землю, Министр охранником сел рядом. Холод и влага льнули к коже, но в ближайшее время мерзнуть им не придется – у него до сих пор ломило руки; после первого раза он едва их поднимал.

Земля плохо поддавалась – покрылась коркой. Почва здесь была более яркой, рыжеватой.

– Это из-за чрезмерной кислотности, – сказала Грейс тоном опытного почвоведа, уловив растерянность на лице Стайна. – Вересковые пустоши обычно встречаются только на самых бедных и кислых почвах – там, где не развиваются нормальные растения.

– Своего рода сорняк?

– Полезный, но да – сорняк. Отец часто собирал его во время цветения. Настой из вереска успокаивает и помогает уснуть.

– А у него были проблемы со сном?

– Он отвечал за величие Лидсов. Это переломило бы любого. Мужчины в нашей семье редко доживают до шестидесяти. Мой дед – исключение, но он был дрянным человеком.

– Почему?

– С чего бы начать? Ярый поборник физических наказаний в Лидс-холле. Моя бабушка перед смертью попросила его отменить их.

– Прислушался?

– Нет. – Грейс протянула ему руку. – Поменяемся?

Рядом с Генри уже образовалась приличная горка земли, и он, выпрямившись, перевел дыхание и осознал, что в самом деле подустал – с легкостью согласился на предложение, впервые не виня себя за передачу такого неженского занятия женщине.

В дело пошло все: лопаты, кирка, веревка, хлипкое перемирие и командная работа – земля то твердела, противясь им, то мягчала и, словно видя старания, поддавалась. Они копали попеременно, но на глубине Генри взял на себя более сложную задачу: поднимать ведро с землей наверх, пока Грейс рыла со своей привычной непоколебимостью. Он делал все на автомате, время от времени напоминая ей – опасаясь, что она увлеклась слишком сильно, – что роют они глубже привычного и что с таким успехом доберутся до грунтовых вод – вся работа насмарку. Опорожнив очередное ведро, он свалился на землю и впервые вдумчиво огляделся, позволив взору бежать по равнине до самого горизонта – все здесь было таким плоским и бесконечным, сквозило дыханием одиночества и неизбывной печали, что у него голова пошла кругом от беспричинного испуга свалиться с этой планеты, как с поверхности стола. И вдруг – не сразу уловил – все стихло, и он подполз к яме, сбросив усталость, как мертвую кожу.

– Что? Что там? – заметался он, как собака, потерявшая хозяина. Настоящая же спала мирным сном под ясенем. – Ничего не вижу. – Лишь темную макушку.

Грейс стояла на коленях и продолжала убирать землю уже руками, и там, в черноте и грязи, мелькнуло нечто, смутно напоминавшее человеческую конечность.