Грейс молча передала Майклу конверт. Вот оно, наконец-то!

Он не был запечатан. Бумага пахла ею: мятой, ванилью, цитрусовыми. Мелкий почерк без четкого наклона в стороны. Майкл пробежался по строкам несколько раз, не веря собственным глазам, буквы расплывались с каждым разом все сильнее, превращаясь в бессмысленные закорючки. Миссис Парсонс упала с лестницы, потеряла сознание, открылось кровотечение. Все кончено. Никакого наследника.

Майклу пришлось воззвать ко всем остаткам терпения и невозмутимости, чтобы не подскочить на месте и не оскалиться во весь рот, начав ритуальный танец благодарности всем богам, каких он знал.

– Когда это случилось? – спросил он ровным тоном.

– Позавчера. Кэти хотела приехать и рассказать тебе лично, но мистер Парсонс не позволил.

– Конечно, не позволил, – согласно кивнул он, вернув письмо в конверт. – Он знал, как хорошо мы проведем время, смеясь над этим.

– Тебе это кажется смешным?

– Нет, вовсе нет. Но не все ужасные вещи ужасны в полной мере. Понимаешь? – Он с надеждой обратил на нее взор. – Это правильно. Как ампутировать палец при гангрене, чтобы спасти руку. Если что-то вроде Бога существует, значит, оно слышит мои просьбы.

– Говорят, твоя мать больше никогда не сможет забеременеть.

– Это хорошо, – заключил он и сжал челюсти. – Таким, как мой отец, нельзя размножаться и уж тем более воспитывать детей.

– Ты в порядке?

Он повременил с ответом: в каждом вопросе Грейс сквозил какой-то тонкий подтекст, тайный смысл, и даже если он лгал, желая показаться сильнее, умнее и лучше, она все равно видела его насквозь, точно он был ледяной скульптурой, за которой ничего не скрыть, как ни пытайся.

– Да. Словно камень с души упал.

Он положил конверт на стул рядом с собой, взял в руки карандаш и блокнот. Грейс Лидс позволила ему нарисовать себя. Он отчаянно хотел избавить ее от оков платья, но тогда у него бы не осталось рисунка. Сглотнул, задержал взгляд на выемке под ее ключицей, представив, как прильнет губами, как проведет по ней языком. Он хотел касаться ее губами везде. Внутри все предательски заныло, точно она уже трогала его там, где ему хотелось больше всего на свете. В приступе неловкости он спрятался за блокнотом, подняв его выше, чем нужно.

– Прежде чем мы с Фредом родились, у моей матери было два выкидыша.

– Правда? Я не знал об этом.

– Фред говорил, они умерли, чтобы дать нам возможность появиться на свет.

– Это были близнецы?

– Нет. – Она задумалась и уже менее уверенно сказала: – Не знаю. В роду Лидсов не было ни одной пары близнецов. Наш дед говорил, что они рождаются в семье, где из поколения в поколение люди повторяют одни и те же ошибки, а бабушка считала, что один из близнецов всегда идет стезей разрушения, а второй – созидания.

– Какая глупость.

– А Фред где-то вычитал, что в Таиланде близнецы разного пола – это муж и жена в прошлой жизни.

– Ты веришь в это?

Уголки ее рта поднялись, и Майкл поправил рисунок, стремясь запечатлеть ее такой.

– Нет. Мне ближе верование племен Индонезии. Они считают, что близнецы делят между собой душу одного человека.

– Я часто вспоминаю о нем…

– Скучаешь?

– Любая картина утратит завершенность, если убрать из нее даже самую жуткую, самую неприглядную деталь, согласованность всех элементов – закон целостности композиции. Мое полотно больше никогда не будет цельным.

– Почему вы подружились?

Майкл облизнул пересохшие губы.

– Он пожалел меня.

– Неправда. Среди его многочисленных достоинств не было умения сострадать.

– Мы были похожи больше, чем ты думаешь.

Она выпрямилась, будто ей стало тяжело дышать.

– Что ты имеешь в виду?

– Одиночество. Когда мы познакомились, нам было двенадцать, и мы были просто потерянными мальчишками. Творили столько глупостей, и однажды… – Он остановил себя и качнул головой в попытке отогнать воспоминание.

– Что?

– Это глупо…

– Майкл Парсонс, – с деланой строгостью старой герцогини сказала она, – не интригуй меня понапрасну.

– Учти, – он выставил указательный палец, чуть не выронив карандаш, – нам было двенадцать. Мы с Фредом создали свой тайный культ или что-то вроде того.

– Как это?

– Сидели под ясенем в вересковом поле. Оно выглядело так, будто сошло со страниц романов Бронте. Фред достал перочинный ножик и порезал свою ладонь, а потом мою. Мы соединили руки, а потом вырезали ножом свои имена на коре.

Он благоразумно умолчал о том, что перед этим оба плюнули на раны – кровь и без того бросилась в лицо. Длинный, но поверхностный порез не оставил шрама, лишь какую-то тень прошлого, различимую только им, поэтому, взглянув на ладонь, он ощутил прилив жжения.

– Мы так наелись, я едва дышал. После Пасхи Эллен упаковала для нас огромные ланчи…

В лице Грейс что-то треснуло, изменилось, совсем немного, но Майкл заметил.

– После Пасхи?

– Да, я так и сказал.

Она встала и подошла к окну, в задумчивости провела по губе указательным пальцем. До этого дня Майкл никогда не мечтал стать указательным пальцем.

– Да это ерунда, – усмехнулся он, впрочем, не весело, а тревожно, дергано, – это ничего не значит.

– Все в этом мире что-то значит.

– Ты меня пугаешь.

– Я? – О чем бы она ни думала прежде, она отложила эту мысль, как редкую вещицу в шкаф, и вернулась на место. – Это ты провел с моим братом ритуал на крови. – Как бы серьезно ни звучали ее слова, Майкл слышал в них нотку легкой насмешки.

– Да какой ритуал? Детская шалость. Странная, но совершенно безобидная. Хотя ладонь еще долго не заживала.

– Да, это похоже на Фреда. Но я никогда не заставлю тебя сделать подобного.

– Но я бы сделал. С тобой я бы сделал что угодно.

– Не стоит так необдуманно разбрасываться словами, Майкл Парсонс. Что угодно может быть очень неприятным.

– Что угодно.

Грейс откинулась на спинку стула в каком-то одухотворенном, почти блаженном спокойствии.

– Хочу ребенка.

Мир вокруг замер, и воцарилась тишина. Только секунд через десять он понял, что перестал дышать. Представил эту картину так явственно, будто уже видел прежде: цветущая Грейс Лидс с округлившимся животом, и каким бы странным и нереальным это ни казалось, ему понравился этот мираж.

– Ты хочешь замуж? – У него онемели кончики пальцев.

– Я не это сказала.

– В том обществе, где ты живешь, наличие ребенка подразумевает наличие мужа.

– Брак стал погибелью моей матери.

– Думаешь, она была бы счастливее в одиночестве?

– Ну уж точно живее.

– Значит, тебе нужен ребенок.

– Знаю, как это звучит. Кто угодно сказал бы, что это глупо, ведь мне всего восемнадцать и я даже не окончила школу. Но это всегда было во мне – желание заботиться, оберегать, учить новому. И я не чувствую себя восемнадцатилетней, я даже не чувствую себя сорокалетней. Я очень-очень стара, моей душе сотни лет. Кажется, я прожила тысячи жизней. Я завидую молодым, тем, кто видит этот мир большим и полным возможностей. Моя жизнь сузилась до узкого тоннеля, одной точки, одного взгляда. И я смогу выбраться, только став матерью. Я буду хорошей матерью. – В ее глазах что-то сверкнуло, словно она вспомнила о ребенке, который у нее когда-то был, но которого она бесследно потеряла.

Майкл никогда не думал об отцовстве, но, сколько себя помнил, был отцом. Для Кэти. И его мир тоже был точкой, тоннелем, по которому он уже не шел, но полз, делая такие долгие перерывы, что страхи с легкостью нагоняли его, и он позволял им себя поглотить.

– У тебя будет ребенок. – Он не шутил и не издевался – обещал.

Она усмехнулась, и эта улыбка не сквозила ничем, кроме светлой печали.

– Что? – тоже усмехнулся он.

– У тебя красивая улыбка, Майкл Парсонс. Ты должен чаще улыбаться.

Эти слова привели его в такое внезапное замешательство, что он невольно дернулся и опустил взгляд. Это был комплимент? Комплимент от Грейс Лидс?

– А у тебя… – Он поднял голову, оставив попытки сказать что-то удивительное, и позволил себе легкую улыбку. – Ты прекрасна, Грейс Лидс. И знаешь это.

Как назло, она стала еще прекраснее после того, как он это сказал. Не греющие, но яркие зимние лучи солнца искрились в ее густых и волнистых, как ночное море, волосах.

– И как бы ты назвал ребенка?

Ранее он и не подозревал, что у него есть ответ на этот вопрос.

– Если мальчик, то Чарльз, если девочка, то Шарлотта.

– В честь королевских особ?

– Нет. Ты знаешь, что они означают?

Она знала. Была самой умной девушкой, которую он встречал, а может, и вовсе самым умным человеком в его жизни. Была единственной, с чьими мозгами он бы занялся любовью и получил бы от этого не меньшее удовольствие, чем от того же занятия с ее телом. Именно поэтому она дала ему возможность продолжить, почувствовать себя менее никчемным.

– Свободный человек.

– Да, это хорошие имена.

– Так будут звать нашего ребенка.

По лицу Грейс пробежала тень улыбки, но Майкл остался серьезен.

– Так будут звать нашего ребенка, – решительно повторил он. – Твоего и моего.

– Что, если не получится?

– Не получится?

– Скажем, кто-нибудь из нас окажется бесплодным.

– Ты всегда все просчитываешь?

– Я – Лидс, – ответила она.

Да, она принадлежала семье с такой историей и таким состоянием, что, будь ее отец или брат живы, они бы ни за что не позволили кому-то вроде Майкла даже дышать возле нее.

– Значит, мы усыновим ребенка. Или, если это буду я, ты забеременеешь от донора. Я переживу это. Переживу что угодно, пока ты со мной.

– Можешь звать Шарлоттой меня, если пожелаешь.

– Могу?

– Можешь.

– Но мне больше нравится Грейс. Мне нравится все, что связано с тобой. И, если честно, целоваться с тобой куда лучше, чем резать руки с твоим братом.

– Хорошая попытка, Майкл Парсонс. Но не надейся, что я позволю так просто поцеловать меня снова.

– Не переживай, Грейс Лидс. Я заслужу каждый твой поцелуй. – Он все еще ощущал вкус предыдущего: горячий и морозно-свежий, нежный, но порывистый.

– Покажи, – кивнула она на блокнот в его руках.

– Он… он еще не готов. Это лишь набросок, и к тому же не очень удачный – он не отдает должного реальности. Я ведь рисую всего – сколько? – Он огляделся в поисках часов, забыв, что их не было. – Минут двадцать…

Но под пристальным, уверенным взглядом он был вынужден прервать поток жалких оправданий и передать раскрытый блокнот. Грейс долго и внимательно изучала рисунок, как какое-то очень редкое полотно, словно никогда не видела девушку, что смотрела из него.

– Бессмертное пламя гениальности пылает в груди этого американца.