Грейс Лидс посещала чащу каждый вечер, оставаясь преданной своим странным ритуалам, которые, впрочем, были доступны лишь хозяевам леса. Как только Генри переступал границу между реальностью и таинственным, неизведанным и мрачным миром чащи, где аромат ели смешивался с удушающим запахом земли и прелых листьев, едва припорошенных инеем, – он явственно ощущал, как нечто невидимое, но совершенно враждебное противилось ему: голые ветки копьями цеплялись за штанины, туман сгущался, все стихало, погружаясь в зловещую неприветливую тишину, и Грейс Лидс без следа исчезала в дымке.

– Что вы там ищете? – спросил Генри и покинул укрытие из деревьев, намеренно выдав себя, чтобы и в этот раз не упустить ее насовсем.

Грейс обернулась, окатив его скучающим, безразличным взглядом. В тот миг его догадка подтвердилась: она знала, что он следит за ней.

– Слежка за человеком на его собственной земле – преступление.

– Как и закапывание в ней трупов.

– Вы все же сложили два и два?

– У меня всегда было хорошо с математикой.

– Чего не скажешь о детективах полиции.

– Бурную деятельность легко изобразить.

– А вот с мозгами такой трюк уже не сработает.

Словесная перепалка зашла в тупик и растеклась по стенам лабиринта в голове Стайна, вынужденного признать победу Грейс, и Министр, сделав то же самое, с покорностью верного слуги сел у ее ног.

– Вы говорили, что не близки с Майклом.

– Смотря что считать близостью.

– У вас его собака.

– Собаки меня любят. – Она погладила пса, и тот с удовольствием принял жест нежности.

– Помогает?

– Не очень, но с ним веселее. Ходит за мной хвостом. Подумываю дать ему новую кличку.

– Что ж, – он сделал несколько шагов вперед, – я бы с радостью посетил экскурсию по этому чудесному лесу под вашим руководством.

– Поверьте, Генри, вы испытаете что угодно, но не радость.

В страстном, неудержимом порыве Грейс пересекла границу между лесом и полем – неистовая решимость, несмотря ни на что, оставалась при ней украшением. На самом деле никакой четкой границы не существовало, но Генри почувствовал ее, будто пересек какое-то энергетическое поле, очутился в мире, которому не принадлежал, и едва не упал, споткнувшись о корень.

– Смотрите под ноги, мистер Стайн. Чаща не любит зевак. И ни к чему не прикасайтесь, – сказала Грейс с опытностью старого лесника, точно природа лежала перед ней открытой книгой.

От остроты леса – повсюду костлявыми руками торчали ветки – ее ноги защищали высокие кожаные сапоги на шнуровке. Да, она вела себя как солдат, шла как солдат и даже говорила как солдат. Никакого девичьего жеманства или мягкости, ничего, что Генри так ценил в женщинах, и оттого он не находил ни единой причины доверять ей и сотни, чтобы бояться, и по спине у него в очередной раз пробежался холодок, когда она вытащила из тайника, прикрытого еловыми ветками, холщовый мешок.

– Подозреваете меня? – спросила она, выпрямившись, без робости свидетеля и осторожности преступника, закинув на плечо мешок с внутренностями, глухо стучавшими друг о друга.

– Может, вам…

Двинулась дальше по тропинке, что существовала лишь в ее голове, не позволив ему предложить помощь.

– Проще сказать, кого я не подозреваю.

– Учитывая обстоятельства, круг не настолько велик. Чаща отсеивает даже самых подозрительных личностей.

– И согласно этому довольно точному фильтру, Майкла Парсонса нельзя списывать со счетов. Понимаю, вы ему верите, и даже понимаю почему. Но я не склонен доверять наружности, какой бы прекрасной она ни была.

– Так вот какого вы обо мне мнения?

– Я же не слепой.

– Но почему-то все равно смотрите не туда, куда следует. – Она повзрослела лет на двадцать, обратив на него взгляд сверстницы, в котором пылал отблеск темного знания. – Думаете, я защищаю его, потому что влюблена?

– Разве нет?

– А вы?

Генри встал как вкопанный, будто налетел на стену, в неприкрытом изумлении.

– Я?

– Может быть, наружность Майкла Парсонса вас не впечатляет, но вот моя тетушка вам явно по душе.

– Агнес помогает с расследованием. – В горле у него все томительно и болезненно свело при упоминании ее имени. Он принялся шагать еще жестче, безжалостно наказывая эту мертвую землю за все, что хотел и не мог получить.

– Как занимательно. Но в расследовании вы не продвинулись ни на шаг. Это что, какой-то новый вид брачных игр?

– Игр?

– Вся эта таинственность и опасность, не лишенная первобытной чувственности.

Под ботинком Генри громко хрустнула ветка, дала трещину и его невозмутимость.

– Смерть Мэри кажется вам чувственной?

– Эрос и Танатос. Без одного не существует другого. И нет, мистер Стайн, я не считаю смерть Мэри хоть сколько-нибудь чувственной – это ужасная, чудовищная трагедия, но вы проводите время с Агнес не из-за Мэри, уже нет – причина как раз в эросе, которую породил танатос.

– Нас с Агнес ничего не связывает, кроме дела Мэри Крэйн, – парировал он с напускной строгостью и сам едва не чертыхнулся от того, как пластмассово прозвучала его фраза.

– Агнес знала о Мэри не больше, чем о загробной жизни. О чем вы говорите с ней вечерами, запираясь в кабинете?

Генри медлил с ответом, давно разменял пятый десяток, но рядом с этой девчонкой все слова выцветали, изнашивались и меркли, совершенно постыдно теряя смысл.

Грейс протиснулась с мешком через острие голых кустов, придержав особенно крупную и опасную ветку лишь для себя, и та едва не располосовала Генри щеку, он вовремя остановил ее, в дюйме от глаза, но та все равно саданула по обветренной коже рук. Генри не сомневался, что Грейс сделала это с коварным расчетом, ведь ни одно ее движение не сквозило неловкостью или незнанием, но благоразумно промолчал. Боль давно прошила его до основания, и порез он заметил гораздо позже, снова поразившись уже привычной телесной бесчувственности.

– Это дело важнее для Агнес, чем для многих других, – продолжала Грейс. – Она знает, каково терять. У нее был муж, она вам говорила?

– С чего бы ей рассказывать мне об этом?

Открытые вопросы всегда лучше закрытых, даже если они не совсем правдивы. Скажи он «да», и разговор бы исчерпал себя, скажи «нет», и нагло соврал бы.

– У нее был ребенок. Мальчик. Он умер пять лет назад.

– Что случилось?

– Уснул и не проснулся – с младенцами такое нередко случается.

Генри не понимал, зачем она это рассказывает, но и прервать ее не смел, не хотел. Грейс остановилась.

– Не причиняйте ей боль. Иначе я закопаю вас в этом лесу.

– Вы не очень-то жаждете покидать список подозреваемых.

– Знаете, жизнь – самое дорогое, что есть у каждого из нас, но люди постоянно ведут себя так, словно существует что-то более ценное.

– Вы считаете меня врагом, Грейс. Но это не так.

– Я не считаю вас врагом. Я считаю вас подозрительным.

– Меня? – невольно усмехнулся он. – Бросьте, я наименее подозрительный из всех людей, которых вы когда-либо встречали.

– Вы не знаете, кого я встречала.

– Я езжу на старом «Форде», люблю пить кофе и носить пальто, а еще у меня безымянный палец длиннее указательного.

– Вы женаты?

– Я староват и бедноват для вас, Грейс.

Она полоснула его таким беспощадным взглядом, что показалось, словно по лицу прошлись плетью. Огромный шрам ныл и кровоточил.

– Это имеет значение?

– Обычно темы, которых случайно или намеренно избегают, важнее остальных.

– Я был женат, – с неохотой признал он, попытавшись произнести эту фразу как можно более буднично.

– Я знала.

Генри вскинул брови.

– Постоянно поглаживаете безымянный палец – ищете в кольце опору, но не находите.

– Вы очень внимательны.

– Иначе в нашем мире не выжить.

– Этому научил вас отец?

– Этому?

– Вести себя как мужчина.

– Вот уж не знала, что есть поведение, присущее только мужчинам или только женщинам.

– Стереотипы облегчают жизнь.

– Не разочаровывайте меня, Генри. Вы же не из тех мужчин, кто ставит женщин на пьедестал за слабость, чувствительность и податливость, а потом низвергает, понимая, что это не так?

– Что плохого в том, чтобы быть слабой, чувствительной и податливой?

– Плохо считать, что все женщины такие, какими вы хотите их видеть. Оскар Уайльд говорил, что мужчины могут иметь женский ум так же, как женщины – мужской.

Остановившись, Грейс скинула с плеча мешок.

– Здесь. – Она присела на корточки, очистила небольшую площадь от веток и с нежностью погладила камень, как питомца. На клочке земли все еще росла трава, хотя кругом все давно умерло.

– Почему?

– Министр лает.

Этот пес – самый чудесный комок шерсти из всех, что видел Генри, хотя и не признал бы этого вслух, – но, как и хозяин, сообразительностью не отличался и, отупевший от сидения в четырех стенах, лаял на все, не походившее на виденное до этого.

– Что за камень?

Чаща хранила молчание вместе с хозяйкой.

– Что именно вы хотите там найти, позвольте узнать.

– Вы же детектив. У вас и с логикой должно быть неплохо.

Их взгляды встретились, и больше Генри не потребовалось ни слова. Грейс Лидс думала о том же. Несмотря на все, что говорили полицейские, несмотря на отсутствие улик, свидетелей и хоть каких-либо мотивов, Мэри не сбегала. Обманом или хитростью, насилием или добровольно, но ее увели и закопали в вечном мраке и тревожной тишине. Он отчаянно хотел спросить, как она пришла к этим выводам, почему решила копать именно здесь, но не стал, побоявшись спугнуть назойливостью. Что ж, если она права, ей придется объясниться. Если не права, он добудет правду хитростью. Или силой.

Грейс развязала мешок и выудила из него лопату.

– Подержите минутку.

– Давайте я, – предложил Генри.

Сняла пальто, откинула его на заросший мхом пень. На ней оказалось платье длиной до лодыжек – сама женственность, но в лице ни капли мягкости.

– Ваши руки покроются мозолями, – настаивал он с отеческой участливостью, но Грейс без тени сомнения и девичьей брезгливости вырвала лопату и с бесстрастной сноровкой, уверенным, резким движением всадила ее в землю, надавив на край полотна ногой в грубом сапоге.