На протяжении столетий история была не благосклонна к детям. Природные катаклизмы, войны, болезни и культура не считались с маленькими людьми, оставляя в живых лишь сильнейших, самых полезных для общества. В Спарте их недокармливали, унижали, избивали, ведь только так – жестокостью и муштрой – из зачатка человека вырастет истинный воин, что без страха и сомнения отдаст жизнь за родину. Их вынуждали воровать, но, поймав, секли и полностью лишали пищи, поэтому красть нужно было с особым мастерством, главная цель – не попасться. Детей учили отвечать лаконично, но содержательно, повиноваться старшим и высшим по рангу, держаться дисциплины и постоянно заниматься спортом.

Воспитание Лидсов мало чем отличалось от спартанского. В Лидс-хаусе все работало как часы и подчинялось строгому распорядку, правилам, которые придумал Филипп и которым все должны были неукоснительно следовать, угнетенно потворствуя его неистовому желанию поддерживать и развивать теорию выживания, включавшую не только психологические, но и физические пытки: чрезмерно горячие ванны или, напротив, обливание ледяной водой, а после часовое сидение на холоде в попытке подавить животную природу, обратив ее в союзника. Занятия спортом, походившие на расправу, такими долгими и изнуряющими они были. Пренебрежение собственным состоянием, болезнями и даже жаром, которые, по мнению Филиппа, можно вытравить усердной работой и телесными унижениями, призванными возвысить неокрепшие души и привести к победе над низменной стороной.

Скудное меню тоже было частью теории Филиппа и основывалось на суровой, практически монашеской аскезе. Каждое утро Грейс и Фреда ожидал завтрак, включавший в себя стакан воды с лимонным соком или чай и тарелку овсянки, которую порой сменяли сваренные вкрутую яйца и поджаренный тост. По этой же причине близнецы получали новую одежду и туфли, только донашивая старые до дыр.

В то утро Грейс и Фред понимающе переглянулись за столом: их ждет нечто из ряда вон выходящее – к овсянке добавили яйцо вкрутую и тост, такая редкая, непозволительная милость со стороны Филиппа.

Минув едва проснувшуюся чащу, Филипп и близнецы вышли на заросший сорной травой пустырь, разрезанный железной дорогой. На безликом небе сгущались облака, таяла надежда на хороший, спокойный день. Отец подкинул монетку номиналом в два пенса, и та упала вверх реверсом – стороной с изображением большой части второй четверти Королевского щита, где расположен Шотландский красный лев. Фред и Грейс внимательно следили за отцом, ведь, что бы он ни сказал, нужно уловить с первого раза – повторений не будет: весьма неразумно и скучно снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды [63].

– Сегодня я хочу, чтобы вы осознали ценность времени. Одна минута – небольшой срок, но порой это все, что есть, и тогда неважно, что было до и будет после. Одна минута может изменить жизнь. Через… – он прервался, взглянув на наручные часы, – тридцать пять минут вы должны добраться до флагштока в семи милях отсюда и закрепить на нем флаг.

Семь миль. Обычно Грейс пробегала столько за сорок пять минут. Она отлично бегала, обладая силой, терпением и выносливостью – всем, чтобы стать профессиональной бегуньей. Если поднажать, можно сократить это время минут на пять. В поисках поддержки Грейс взглянула на брата, лицо которого оставалось непроницаемым, неживым, как маска. Она теряла его, как бы быстро она ни бежала – он неизбежно ускользал песком сквозь пальцы, как бы она их ни сжимала, исчезал, словно его посадили на пароход, который с каждым днем все удалялся, превращаясь в горошину где-то в кровавом мареве горизонта.

– Не стоит тратить время. Оно на вес золота.

Флаг цвета крови был выдан с серьезностью посла, от умений и знаний которого зависит жизнь племени, и надежно упрятан в карман Фреда. Филипп провел носком ботинка линию на земле. Фред и Грейс подошли к импровизированному старту. Три, два, один. Камни с шорохом разлетелись в стороны.

Они бежали молча – шпалы мелькали под ногами. Грейс пыталась проникнуть в разум Фреда, представить, о чем он думает, но его лицо что стена – белая и глухая – чувствам не проскользнуть, но и не выскользнуть. Возможно, он рисовал сладостные картины того, как в понедельник вернется в Лидс-холл, где посвятит всего себя лучшему другу.

Майкл Парсонс постоянно скрывался за альбомом или мольбертом, как за щитом. Что же Фред находил в нем? Карие глаза и очаровательную улыбку? Она бы утратила к нему всякое уважение, будь это так. Фредерик никого не подпускал к себе без причины, не обращал внимания на заурядных, глупых, пустых и никчемных людей. Что за особенность так манила его? Ревновала ли она? Нет. Конечно, нет. С тех пор как ее крылышки распустились, она острее осознавала, какая тесная и глубокая, но до стыда и боли порочная распростерлась между ними связь. Она и не думала разрывать пуповину, да и не смогла бы, но ей нужно было отдалиться, чтобы не утратить себя, не раствориться в нем насовсем. Возможно, Майкл, сам того не ведая, латал собой эту щемящую тоскливую пустоту?

По ощущениям Грейс прошло больше половины отведенного им времени. Ее переполняла усталость, но она держала темп и дыхание, а вот у Фреда силы окончательно иссякли. Он с детства всегда проигрывал в выносливости, его мрачная, одинокая, возвышенно устроенная душа не была приспособлена к такой активной, но бездумной деятельности; после частичного разрыва крестообразной связки – травма настигла его посреди боя – сдал совсем; врачи советовали оставить фехтование, но оно, вобравшее в себя все те качества, что медленно, но верно травили его изнутри, все так же манило его опасностью, остротой и смертельностью.

Впереди подобно пасти огромного животного притаился тоннель, зияющий чернотой, которая с детства полюбилась Фреду. Он часами сидел под тусклым светом библиотечной лампы, зарывшись в книги, и запоминал каждую строчку чуть ли не дословно, размышляя о чем-то своем, сжимая очередной фолиант, посвященный истории или мифам Древнего Рима или Греции. Грейс никогда не понимала этого живого, жгучего, страстного интереса брата к тому, что давно мертво, к кроваво-жестокому прошлому, но уважала и поддерживала его, и вместе они стали прекрасными близнецами, Аполлоном и Артемидой, соединенными искренней дружбой, в которой, впрочем, была и бархатная, беспросветная чернота, любимая Фредом.

Тоннель. Они могли попасть в ловушку, падая и падая в нее, как Алиса в книге Кэрролла. В темноте Фред крепко сжал ее руку.

Они побежали быстрее, но Фред почти сразу выдохся – дыхание хрипело в груди – и схватился за Грейс, как за спасательный круг, тормозя ее неподъемным якорем. Она вспотела, холодная сырость льнула к коже, но страх пересиливал нехватку воздуха и боль в мышцах. Она с непрестанным упорством, несокрушимой силой тянула брата за собой. Задев ногой рельс, он споткнулся и упал – их руки разъединились.

– Колено, – просипел Фред. – Не могу. Не могу…

– Осталось совсем немного.

– Ты этого не знаешь.

Грейс пробежала вперед. Вдали маленькой точкой брезжил свет. Вернувшись, она сказала об этом брату, но он молчал – дыхание окончательно сбилось. Его рука коснулась рельса, он замер и прислушался. В тишине и темноте тоннеля раздавался едва уловимый, но отчетливый звук. Гул. Дребезжание.

– Вот ублюдок, – прорычал Фред. – Я знал, что так будет.

– Ну же! – взмолилась Грейс, хватая Фреда за руку, пытаясь положить ее на свое плечо, но он не просто не вставал, а будто намеренно тянул ее в самую пропасть, где их не увидел бы никто, где они не рассмотрели бы даже друг друга.

– Ложись, – приказал Фред.

– Что? Нет! Колея недостаточно глубокая – не выйдет.

– Главное, что ходовая часть высокая.

– Мы этого не знаем! Не глупи. Вставай!

Она заставила его подняться на ноги, помогла опереться на себя.

– Главное, лечь по направлению к поезду, вниз лицом, – настаивал Фред.

– Тебя намотает на выступающую часть и размажет по шпалам.

– Мы этого не знаем.

– И не хотим знать!

Грейс тащила его к выходу, противясь трезвой, спасительной мысли: бросить его, раз он так хотел, но это было сродни тому, чтобы оставить там собственную ногу – для начала нужно отрубить. В ушах ревел шум поезда.

Одна минута – небольшой срок, но от смерти их отделяло лишь несколько секунд. Выскочив из тоннеля, они подались вбок и без сил упали в молодую, едва пробивающуюся траву. Сердце Грейс колотилось в горле. Поезд все еще гудел, с шумом несся вперед, вагоны бесконечно рябили в глазах, как ткань в тонкую полоску. Ничего не подозревающий ветер обдавал разгоряченные тела, гулял в волосах Фреда, трепал полураспустившийся хвост Грейс.

Кроваво-атласное полотно, безразличное к едва не разверзшейся трагедии, неумолимо секло свинец неба. Крупные капли остудили пылающие лица, но душу Грейс терзал не влажный холод дождя. Ее терзало фанатичное безрассудство отца. И брата.