Салливан ослабила поводок Майкла в страхе, что с ним произойдет то же самое, что и с его тенью: теперь ему разрешали покидать больницу, хотя «покидать» – слишком сильное слово, ведь ему позволили лишь гулять по лесополосе вокруг. Эти прогулки были пронизаны особенной легкостью, неожиданностью, в отличие от законсервированного блуждания по голому саду, но ничто не разгоняло его тоску и уныние. Лишь Грейс Лидс, что появлялась подобно стихии; рядом с ней Майкл забывал о прошлом, о том, что случилось с Фиби и с ним самим.

На улице холодало, и мир серел не только в сознании Майкла. Яркая листва покидала ветви, а небо все мрачнело, увядало и несло в себе какую-то неотвратимую опасность. В то утро земли коснулся первый снег, который быстро таял, создавая меланхолично-тревожное настроение, однако Министра это ни капли не волновало, и он, захлебываясь от лая, налетел на Майкла, сбил с ног и лизнул в нос.

– Привет! Привет, дружище! – Он запустил руки в его теплую сбившуюся шерсть. Сколько ни расчесывай этого пса, он все равно выглядит как бродяга.

– А говорят, собаки не умеют улыбаться, – отметила Грейс присущим ей ровным тоном, впрочем, огоньком в нем блеснула та Грейс, которую Майкл никогда не видел, но чувствовал, – ту, что спит глубоким сном на дне души. – Он скучал по тебе.

– Не думаю. Давно не видел его таким счастливым.

– Мы часто гуляем. Ретриверам нужны длительные прогулки, – сказала она, сложив руки за спиной.

На ней было длинное серо-голубое пальто с пелериной и воротником-стойкой. Дева из прошлого, и сейчас ей подадут карету, запряженную парочкой белоснежных лошадей, с кучером в цилиндре и лакеем в парадной ливрее, и Майкл будет рад, если она воспользуется им вместо ступеньки. Его щеки запылали, конечности стали легкими и хрупкими, словно он вот-вот расплывется под ее пристальным взглядом. Он легонько оттолкнул Министра, но не решился встать, охваченный чувственным волнением. Хотел лежать. Лежать перед ней. Под ее ногами. Но она с достоинством королевы протянула ему руку, и он, схватившись за нее, поднялся на ноги, порывисто, дергано отряхнулся. Ее рука была в перчатке, но он мог поклясться, что ощутил холод и мягкость ее кожи, каждую линию на костяшках пальцев. Он словил себя на мысли, что хочет поцеловать ее ладонь, коснуться губами, узнать, как она пахнет. Как же он никчемен, как глуп, но в то же время счастлив. Счастлив видеть ее. Он молил во снах, чтобы она пришла, и она пришла.

– Спасибо, что забрала его.

– Ты попросил…

Он едва не простонал от удовольствия слышать ее голос – достаточно низкий для женщины, но не лишенный мягкости и нежности, которые пробивались в нем, как лучи из-за облаков. Постепенно стена, что он воздвиг между ними, разрушалась, позволяя узам, ранее связывающим их лишь косвенно, перерасти во что-то иное – слова он пока не подобрал, – гораздо более крепкое.

Грейс двинулась по тропинке в лес, Майкл и Министр последовали за ней. Повисло долгое молчание, сладостное и томительное, которое временами вспарывал лай Министра: он обращал внимание то на тающий снег, то на хруст веток, то на шишки, падавшие с деревьев. Грейс и Майкл шли тихо, неторопливо и с виду совершенно спокойно, но между ними висело жгучее напряжение, парило невысказанное мучительное чувство, названия которому ни один из них не знал. И чем дольше они молчали, тем больше ширилось это чувство, разрастаясь между ними тугим шаром, который мог лопнуть в любую секунду, уничтожив или возродив обоих. Майкл с силой сжимал челюсти в попытке подавить эту физическую боль в сердце, тревожное томление и безмерную тоску по ней. Он тосковал, даже когда она была так близко, на расстоянии вытянутой руки, тосковал по тому, чего между ними никогда не было и не будет. И лишь Министр, носившийся от дерева к дереву, радостно вилял хвостом и разряжал обстановку, став их общим непоседливым малышом.

– Когда я забирала его, миссис Парсонс позволила мне войти в твою комнату.

Майкл испуганно взглянул на нее – сердце зашлось быстрее, пульс начал отдаваться в кончиках пальцев.

– Знаю, я должна была спросить, но соблазн был слишком велик.

– Соблазн?

– Узнать тебя.

– Ты можешь узнать меня от меня.

– С художниками это бывает трудно.

– Я не художник. Это так… баловство.

– Напрашиваешься на комплименты? Портрет, что висит у нас над камином, – он прекрасен.

– Удача, – пожал плечами он.

– И твои работы.

Майкл закусил губу, мечтая лишь об одном – провалиться сквозь землю, оказаться на Марсе, Нептуне, Плутоне или вообще в другой галактике.

– Какие именно?

Уголки ее рта приподнялись. Господи, она видела, она знала.

– День без тебя казался ночью мне, а день я видел по ночам во сне [58].

Ко всем рисункам он подбирал названия – строки из сонетов Шекспира, и это был тот самый, на котором он запечатлел сидящую на лугу одуванчиков Грейс, нарисовав порхающий вокруг ее головы, словно нимб, венец со сверкающими звездами[59].

– Думаешь, я псих?

– Почему?

– Я делал это втайне.

Он сглотнул, когда представил, о чем еще она могла догадываться: о том, что он не только рисовал ее все эти годы, но и о том, что думал о ней, засыпая и просыпаясь, о том, что удовлетворял себя, представляя ее под собой и на себе. Себя в ней. О том, как долго и мучительно, безнадежно и молчаливо он тосковал и страдал по ней. Кровь прилила к искусанным холодом щекам.

– Мы же договорились не вешать друг на друга ярлыки. К тому же твои причуды ни капли не удивительны – у тебя талант, Майкл Парсонс.

– Моим вдохновением была ты…

Мой взор тебя рисует и во сне. И будит сердце, спящее во мне [60].

– Ты рисуешь здесь?

Произнесенное ею, это слово, хранившее в себе так много воспоминаний, прошлось по нему дрожью.

– Рисую или рисую?

– Рисуешь.

– Да, но не по своей воле.

– Почему?

– Когда я… Когда рисую или пишу, я словно отдаю часть себя, порой больше, порой меньше, но всегда от избытка – не от недостатка, – когда настолько переполняют чувства, что меня словно вот-вот разорвет на кусочки, если я не выплесну это на бумагу, но сейчас я… Я пуст.

Вдруг Грейс остановилась, непривычно резко, точно река повернула вспять, и заглянула ему в глаза, так странно контрастирующие своей теплотой с серостью, холодом вокруг. Майкл приблизился в желании почувствовать ее дыхание на коже, но она отступила, упершись спиной в дерево, сунула руку в карман, достала телефон и – в совершенно несвойственной ей манере – игриво потрясла им – это было не что-то современное, плоское и блестящее, но древний кирпичик, предназначавшийся лишь для того, чтобы звонить и принимать звонки. Майкл улыбнулся.

– Жаль, мне здесь не разрешают звонить.

– Может, это станет твоим стимулом?

Она спрятала телефон в карман, а Майкл, внезапно осмелев, подошел ближе и поставил руки по обе стороны от нее, проведя по коре дерева.

– Хочу поцеловать тебя.

– Знаю.

– Я хочу этого уже очень давно.

– И что же, ты наконец научился просить?

– Пожалуйста, Грейс, – шепнул он. – Прошу. Пожалуйста, пожалуйста…

Она придвинулась вплотную к нему, задев его дыханием, и кивнула.

Голова пошла кругом от внезапного сладостного прилива, но на миг он остекленел – разрешение поставило его в неожиданный тупик. Дрожащей рукой он коснулся ее щеки, убрал темную прядь с лица, накрыл ее губы своими, робко и нежно нашел кончиком языка ее язык. Когда он целовал ее впервые, она не сопротивлялась, но и не отвечала, сейчас же она двигалась ему навстречу, изучала его так же, как и он ее. Он целовал ее с мастерством и в то же время неопытностью. Рядом с ней он вел себя как пятилетний мальчишка, что дергал понравившуюся девочку за косички, и он мучил ее слишком долго, непозволительно жестоко в тщетной, злобной попытке оттолкнуть, отвратить от себя, понимая, что он не заслуживает и никогда не заслужит ее. Но вот он пылал в свежести ее рта, гладил по скулам, спускаясь к шее, где трепетно бился пульс. Темнота под веками шла кругами, он летел – все несся в пропасть и хотел нестись вечно. Она потянула молнию его куртки и расстегнула, ладонь прижалась к сердцу, и то забилось еще быстрее, готовое выпрыгнуть из груди, – там, под ее перчаткой, все горело, жар лился по телу, в низ живота – так сладко, что он простонал ей в рот и резко отпрянул, словно ужаленный.

– Это слишком, да? – спросила она.

Он запустил руки в волосы и потянул. Ее бледные губы зацвели, и он едва не взорвался от этого взрослого, глубокого и пугающего чувства к ней – потребности, смертельной нужды быть рядом.

– Слишком хорошо. Да.

Быстро вернув себе ясность мысли – по крайней мере, так ему показалось, – Грейс поспешила вперед. Он нагнал ее на все еще подкашивающихся ногах, с горящими щеками и колотящимся сердцем – его знобило и трясло.

– Перестанешь курить, и, возможно, я позволю поцеловать себя еще раз.

– Вот как?

– Вот так.

Если бы она только знала, чего стоила ему каждая сигаретка, что после отъезда Ники он позорно вымаливал то у санитаров, то у других пациентов.

– Не играй со мной, Грейси, пожалуйста.

Он впервые назвал ее так, как это делал Фред, ощутив, как онемели пальцы, как пересохло в горле, приготовившись к тому, что она полоснет его взглядом.

– Я никогда не играла с тобой, Майкл Парсонс, – ответила она в суровой манере, в какой умел говорить лишь ее брат и отец.

– Разве? Что же ты, по-твоему, сейчас делаешь?

В ее глазах сверкнула непривычная живая веселость, и несвойственным ей сомневающимся тоном она ответила:

– Флиртую.

– Значит, я все же подходящий объект для флирта?

Она остановилась, положила записку с номером телефона во внутренний карман его куртки и заботливо застегнула молнию, поправив ворот так, чтобы он не замерз. Никто не делал этого для него, и его сердце затрепетало от благодарности и нестерпимой нежности к ней.

– Позволишь мне нарисовать тебя?

– Не думала, что тебе нужно разрешение.

– Попозируешь для меня?

– Обнаженной?

Эта мысль заставила кровь снова предательски схлынуть в низ живота. Он усмехнулся, покачав головой.

– Нет, так не смогу…

– Странно, а мне казалось, у тебя вполне неплохо выходит.

Он прикусил щеку, вспомнив ту постыдную в своей нелепости – всего одну – попытку нарисовать Грейс Лидс в чем мать родила.

– Как он назывался? – прищурилась она, как бы вспоминая.

Что без тебя просторный этот свет? Ты в нем одна. Другого счастья нет [61].

– Не помню, – на грани слышимости соврал он. Никогда не умел кривить душой.

– Хорошо. Значит, одетой. Но почему рисунок? Почему не фотография?

– Как там говорится? Когда рисуешь что-нибудь, оно живет. А когда фотографируешь, умирает [62].

Она долго смотрела на него, словно не понимала, как и почему он осмелился это сказать, и где-то там, в глубине, проскользнул его бессмертный образ. Некогда он, часть ее самой, повсюду таскал с собой камеру, убивая все, что находил интересным, и уносил в свою пещеру.

Она нашла на земле длинную палку, наклонилась и, прищелкнув языком, обратила на себя внимание Министра, кинула ему. В этот миг она походила на воительницу, богиню, словно все живое было создано ею и подчинялось ей.

– Стайн больше не пристает ко мне, и это твоя заслуга, – сказал он, пытаясь унять дрожь в руках. – Та фотография… Где ты ее нашла?

– В доме.

– Ты спасла меня. Ты знаешь это?

– Стайн все равно тебя подозревает. Он всех подозревает. – Румянец сошел с ее лица, губы снова побледнели – она стала собой прежней, точно и не было того поцелуя, от которого в душе Майкла разросся целый сад, – это ранило его.

– Ты уже думал, что будешь делать, когда закончится терапия?

– Все, чтобы не возвращаться сюда снова?

– Это вопрос или утверждение?

– Пока вопрос, но я хочу, чтобы это стало утверждением. Когда это случится, когда я выйду отсюда, ты захочешь… общаться со мной?

– Общаться?

А как такое предложить? Встречаться? Слишком приземленно, недостаточно для того, о чем он мечтал. Обратиться с ней в одно. Навеки.

Будь моей. Ведь я давно твой.

– Ты мне нравишься, – мягко сказала она, а потом ее тон резко изменился, став не на шутку серьезным, властным, точно сама судьба заговорила: – Но унижений я не потерплю.

– Я никогда не унижал тебя. По крайней мере, не намеренно.

– Не знаю, что рассказывал тебе Фред, но наш отец был тяжелым человеком, жестоким человеком, со своими специфическими взглядами на жизнь и на нас. Я не потерплю оскорблений, давления и насилия. Кем бы мы ни стали друг для друга, этого не будет.

– Не знаю, что рассказывал тебе Фред, но мой отец тяжелый человек, жестокий человек, со своими специфическими взглядами на жизнь и на меня. Он годами оскорблял, давил и ломал меня. Кем бы мы ни стали друг для друга, этого не будет.

– Он бил тебя?

– Да.

Он не задал ей того же вопроса – боялся услышать ответ. Если бы он узнал, что Филипп Лидс, рассудительный и спокойный в своей директорской мантии за дубовым столом, бил близнецов, его представление об их идеальной семье и о божественности Филиппа развалилось бы на части, а у него и без того почти не осталось точек опоры.

Фиби. Его тень исчезла. Он завтракал, обедал и ужинал один. Листал газеты в тихом одиночестве. Он подавлял слезы по ней. Так и не проронил ни одной слезы. Даже в тот миг, когда подсматривал в замочную скважину, следя за тем, как по коридору несли ее навеки безвольное тело. Салливан приказала дождаться вечера и отправить пациентов в палаты раньше обычного, соседку Фиби, безумную Фуди, переселили. Никто, кроме Майкла, так и не узнал, что Фиби уехала не к тетушке, что Фиби больше не сорвется. Медаль за пятимесячное воздержание никогда не сменится на другую, с более внушительным сроком. Если бы ему дали выбор, он хотел бы оставаться в неведении, продолжая перед сном рисовать себе иную картину, в которой Фиби выходит из клиники, молодая, трезвая и полная сил, уезжает, больше никогда не вспоминая о тетушке и об этом месте. Точно так же он рисовал картину счастливой семьи Лидс. Ему нужно было знать, что они хорошая семья, пусть и странная, но любящая. Он все еще хотел стать ее частью.

– Никто не должен переживать такое.

– Я видел… я видел ужасные вещи, Грейс. Я никогда не оправлюсь от этого.

– Ты не хочешь оставить это в прошлом?

– Хочу. Но не могу. Прошлое важнее настоящего, даже важнее будущего. Оно определяет, кто мы есть.

– Будущее можно изменить.

– В том и суть.

Она хотела что-то сказать, но вместо этого молча подошла ближе, словно почувствовала его нестерпимую потребность в ней.

– Однажды…

– Ты не обязан рассказывать, если не хочешь.

Но ему нужно было рассказать. Скелеты в шкафу… Их стало слишком много. Чертов шкаф дребезжал и трещал по швам. Майкл готов был что-нибудь сломать, но не хотел снова все испортить между ними.

– Однажды отец позвал меня в свой кабинет. Он всегда так делал, когда злился и хотел меня наказать. Я редко знал за что, но был готов к худшему. Я молча вошел, и он жестом приказал мне лечь поперек стола… Ждал… Но в тот день он так и не ударил меня… Я был ребенком – я ни черта не понял… Я тер себя с такой силой, что разодрал кожу в кровь. – Он затих, оставив худшее напоследок: – Это повторялось не единожды.

Она не моргая смотрела на него, и он не моргая смотрел на нее в ожидании слова или действия, что может спасти или искалечить все еще нетронутую частицу его души.

– Можно тебя обнять?

Он едва не простонал, не разлился лужицей от этого вопроса. Он так не хотел слышать ничего вроде «какой кошмар» или «как мне жаль» – что, очевидно, сказал бы любой, услышав эту историю, – и она не сказала этого.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Насилие. Его не будет. Не со мной.

– Да, Грейси, пожалуйста… Прошу, обними меня.

Она положила ладонь ему на затылок и притянула к себе. В этом жесте не было ни капли романтики или страсти – лишь любовь, бескорыстная и самоотверженная, и искреннее желание подхватить, если ноги вдруг перестанут держать. Она больше не была девушкой, не была даже женщиной – она стала мамой. Мамой, которую он так отчаянно ждал каждую ночь, чтобы получить поцелуй или объятие, но никогда не дожидался. Он всем естеством – душой и телом, кровью и сердцем – ощущал ее безграничную нежность и женскую силу, глаза щипало от совершенной веры, необычайной преданности, окрыляющей мысли, что она способна его спасти, и он позволил себе заплакать. Раньше слезы казались чем-то странным, чуждым, посторонним, никак не связанным с ним, словно ему пришили третью руку, но теперь это были правильные, высвобождающие слезы, они безостановочно катились по щекам. Его руки робко схватились за ее пальто. Ее волосы пахли корицей. Она пахла зимой, Рождеством – лучшим праздником, что у него был. И на миг все остальное потеряло смысл.

Только не отпускай меня, Грейс Лидс. Пожалуйста, не отпускай меня.

Она не отпускала.