Грейс без споров учила старые песни, восхваляющие Иисуса и Деву Марию – пение в хоре позволяло вернуться домой позже, услышать девичьи разговоры, далекие от отцовских теорий и научных доктрин. В перерыве хормейстер, миссис Хэмпстед, покидала зал и приказывала девочкам оставаться на местах и молчать. По ее мнению, это давало отдых связкам, не позволяя выветриться рабочей атмосфере. И девочки стояли, но не упускали возможности поболтать – неуемная подростковая энергия, вытравленная из Грейс отцом, наполняла зал, и ей казалось, что их жизни полны увлекательных и ярких событий, в отличие от ее – угнетающих, подчиненных строгому распорядку дней.

– Видела, какая на ней юбка?

– Того же года выпуска, что и дата основания Лидс-холла.

Грейс с тихой горечью глотала насмешки и издевки над одеждой музыкального руководителя, ведь если бы не форма, предписывающая ношение юбок, едва прикрывающих колени, она бы и сама носила такие – дева со страниц готических романов, укутанная в платье, как в кокон. Короткие юбки сковывали движение, открывая колени, изрезанные шрамами, поэтому Грейс сильно натягивала гольфы даже в самые теплые дни.

– Родители негодуют – Хэмпстед выбирает лишь девочек.

– Только мальчиков тут не хватало.

– Ну знаешь ли…

Последняя реплика сопровождалась взрывом глупого хихиканья. С мальчиками или без это все равно осталось бы таким же безынтересным досугом, как перебирание крупы или счет падающих песчинок – Грейс должна была закончить отсчет минуты, пяти, пятнадцати с точностью часов, – чем отец не раз заставлял ее заниматься для воспитания хладнокровия. Держать спину и голову при этом нужно ровно, Грейс невольно выпрямилась.

Девочки, особенно те, что постарше, часто болтали о мальчиках: их оценках, умении играть на музыкальных инструментах, спортивных достижениях, доходе родителей и, самое главное, – внешности. Сэди Уинстерс все уши прожужжала о рыжем мальчишке с, как она говорила, глазами цвета весенней травы. Кажется, его звали Тим или Том. Ее подруга, Амелия Карсон, сохла по Фреду и при любой удобной возможности рассказывала о том, как случайно пересекалась с ним в столовой или в коридоре, а на самом деле – сидела в засаде.

– Ему двенадцать, – сказала Сэди.

– И что? – дернула плечиком Амелия, ей тоже было двенадцать, но обычно девочки влюблялись в мальчиков постарше. – Но он такой… – она прикусила губу, мечтательно закатила глаза в попытке подобрать слово, – загадочный. К тому же выглядит почти как выпускник.

– Еще скажи, что он как ожившая скульптура Микеланджело… – поддразнила ее Сэди.

– Вот и скажу.

Сэди пнула Амелию под ребра, кивая на позади стоящую Грейс. Амелия обернулась. Несмотря на замкнутость и необщительность Грейс, Амелия чувствовала в ней неумолимую, мрачную силу и осознавала ее власть над братом, поэтому, даже будучи негласным лидером в компании сверстниц, побаивалась ее.

– Прости, – порозовев, пролепетала Амелия.

Потаенный смысл их бесед безвозвратно отскакивал от незнающих ушей Грейс, прятался, рвался подобно тонкой нити и рассыпался в руках. Мальчики: их большие глаза, длинные ресницы, медовые волосы… Чушь какая-то! Но в глубине души она мечтала понять, выбраться из тесной клетки, в которую ее заперла надобность поддерживать доброе имя и семейную честь, поэтому Грейс нередко подслушивала девчачьи разговоры в попытке докопаться до сути. Главная мысль от нее не ускользнула: Фредерик будоражит, она – нет.

– А ты не знаешь, – продолжила Амелия в притворном смущении, – Фред с кем-нибудь встречается?

– Ему двенадцать.

– О чем я тебе говорила, – хмыкнула Сэди, задев ее острым локотком.

Пусть Фред и был не по годам умен, Грейс знала и другую его сторону: помнила, как он лазил по деревьям и разгонял бобров, кидая в них камни. Впрочем, это было очень-очень давно. С тех пор ее брат стал велик и недосягаем, соответствуя статусу предка, в честь которого назвали корпус искусств – зал Фредерика, но все так же принадлежал ей, и это приводило ее в немое злорадное торжество. Все эти девчонки, знающие намного больше о жизни вне старых стен, не имели над ним и капли той власти, что имела она, ведь с наступлением темноты он забирался в комнату к ней и, ложась в ее кровать, прижимал к груди. Она засыпала, слушая размеренное сердцебиение, ощущая его вечный сковывающий холод, а порой умышленно ждала, пока он уснет, чтобы полюбоваться им, таким мирным, таким неопасным; во сне он точно обращался в ангела – в такие моменты она испытывала к нему особую нежность. Однако со временем гордыня и чувство превосходства обернулись в стыд, невыразимый и жгучий. Она любила то, что у них было, но нестерпимо боялась этого, хотя сама до конца не понимала чего. Засыпать в кровати с Фредом было так естественно, так приятно. Будучи ребенком, она не думала, что в этом есть что-то порочное и неправильное, но ее все чаще одолевали сомнения, они пробивались в ее сознание, словно солнечные лучи через штормовые облака. Но ведь Фред всегда был ее частью. Глупо скрывать от самого себя свою ногу или руку. Свое сердце. Но почему же ее сердце пропускало удар каждый раз, когда она представляла, как Эллен или, того хуже, отец находит их в одной постели?

Миссис Хэмпстед вернулась в зал, и репетиция продолжилась, но Грейс все думала о Фреде. Они провели девять месяцев в одной утробе, родились в один день – в первые годы жизни их едва различали, но теперь Грейс вяла и тускнела. Ей предписывалось носить только скромные – без намека на украшательства – платья, застегнутые на все пуговицы, тогда как Фред надевал все, что ему хочется, и расстегивал пуговицы так, как желал. Держать спину прямо, подбородок – высоко, не понижать голос до невнятного лепета, но если у Фреда это получалось само собой, то Грейс приходилось применять нечеловеческие усилия, чтобы вылезать из раковины во внешний мир. Отец воспитывал их в ценностях, что привила ему военная служба: чистота, строгость, суровость, непоколебимое спокойствие, но с возрастом цепь, что и без того оттягивала шею, становилась все короче, и если Фреда все эти качества, восхваляемые обществом в мужчинах, делали более доблестным и интересным, то ее они превращали в некое существо, бесполое и серое. Никто не стремился поймать ее взгляд в столовой или будто бы случайно столкнуться в коридоре. Порой ей казалось, что ее не существовало, и только в объятиях брата она приобретала некую степень завершенности.

Когда репетиция закончилась, Грейс выпорхнула из зала быстрее остальных. Из соседней двери вылетел мальчишка, точно его кто-то выплюнул: весь раскрасневшийся, возбужденный, безумный взгляд, волосы торчат. В руках он держал укулеле, сжимая его до белизны костяшек.

– Мистер Парсонс, – прозвучал мужской голос из кабинета, – будьте добры вернуться и закончить занятие как полагается.

Девушки за спиной Грейс хихикнули. Мальчик окатил их молчаливой волной недовольства. Брови сошлись к переносице, он весь насупился, когда задержал взгляд на Грейс, отчего она выпрямилась и поджала губы. Резко поникнув, опав, смутившись, он скрылся за дверью.

– Укулеле – самый мужественный инструмент, от него так и веет тестостероном, – не без издевки произнесла одна из девушек.

– Брось, Элли, – небрежно отмахнулась вторая. – Он даже с укулеле симпатяшка.

Грейс провожала их взглядом: две прекрасные тени, таявшие в мареве коридора. Одеты так же, как и она, в форму Лидс-холла: отглаженные белые рубашки, серые юбки, темно-красные жилеты и пиджаки с эмблемой школы, однако они лучились чем-то таким, чего пока не было в Грейс. Они выглядели по-особенному, говорили по-особенному, и даже запах от них исходил особенный. Им не составляло никакого труда плавно двигаться, ласково улыбаться, элегантно садиться, а потом, с видом незнающей добродетели, игриво накручивать прядку волос на пальчик. Возможно, они родились такими или, что пугало Грейс сильнее, их такими воспитали, и ей никогда не стать такой же, не вернуть эти драгоценные месяцы и годы, поглощенные обязанностями, возложенными на нее отцом.

В уборной она впервые уделила больше десяти секунд своему отражению – она походила на солдата. Никогда не пользовалась косметикой. Дурела от недосыпа и чрезмерных тренировок, синяки под глазами постоянно наливались чернотой. Ее фигура не отличалась женственностью, хотя в последний год начала расти грудь, и она, пылая от стыда и злости, утягивала ее до рубиновых полос на коже. Отец убедил ее, что украшательства – глупая трата времени и средств, не поощрял ее редкие попытки прихорошиться. В школе Грейс носила форму, а в свободное время – платья, которые шила портниха Лидсов, все одного фасона: чуть ниже колен, в серо-сине-коричневой гамме. Летом – изо льна и хлопка, зимой – из шерсти и драпа.

Лоб лоснился пленкой, она чрезмерно потела, застирывала белье, прежде чем положить в корзину, откуда его заберет Эллен, прятала синяки и волоски на ногах за высокими гольфами – она проклята навеки, все в ней покрыто пеленой стыда и мерзости. Она плесневеет и гниет, пока все распускают крылья.

Грейс умыла лицо, вытащила гребень из волос – то немногое, что осталось у нее от матери, – и попыталась красиво разложить их по плечам, так же, как на фотографиях у Софии. Она ущипнула себя за щеки – на них появилось подобие румянца. Блеска для губ у нее не было, поэтому она просто облизнула пересохшие губы.

Страх разрастался болезненным комом в горле: «Никто не обратит внимания, я все так же буду остро нуждаться в любви и через десять лет, и через пятьдесят, но не смогу ее получить», – думала она. Несмотря на консервативные взгляды Филиппа, он никогда не навязывал ей идею о предназначении женщины, о материнстве и замужестве, о том, что ее удел – забота о доме. Он воспитывал ее сверхчеловеком. Сверхчеловеком с недюжинным интеллектом и строго ограниченным спектром чувств. У сверхчеловека не было пола. Но у Грейс он был.

В ту же ночь она проснулась в крови. Убирая постель от грязи, Эллен ворчала, что Грейс стала женщиной, что нельзя позволять мальчикам себя трогать (колени всегда должны быть сомкнуты), нельзя оставаться с ними наедине, потому что на уме у них одно и то же, а у женщины потом ситуация (Грейс так и мучилась в догадках, что это за ситуация). Смысл ее слов ускользал от Грейс так же, как и беседы сверстниц, а каждый робкий вопрос встречал ханжеское сопротивление: Хорошие девочки не интересуются такими вещами. Ишь что удумала! Вырастешь – поймешь. Меньше знаешь – крепче спишь. Но именно страх неизвестности питал ее бессонницу.

Итак, она стала женщиной. Но разве она не была ею раньше? Теперь это мучение будет преследовать ее каждый месяц. Она знала, что самки обезьян страдают от ежемесячных кровотечений, однако ей не приходило в голову, что похожая участь уготована и женщинам. Кара божья за прегрешения, говорила Эллен, и, несмотря на вполне сформировавшееся неверие Грейс, на наказание оно и походило: внизу живота тянуло, мышцы ныли, в спине кололо от долгого сидения за партой, на подбородке вскочили прыщи. Казалось, об этом знают все, об этом стыде, мерзости и грязи. И как с этим тяжким бременем с таким блистательным триумфом справлялись девочки постарше?

Пока все обедали, Грейс проводила перемены в туалете. Поворачивалась спиной к зеркалу и с дотошностью изучала серость юбки – цвет без цвета, как и должно быть. Если бы кто-то узнал, она бы провалилась на месте, она бы провалилась сквозь землю в ад, через все его круги, и остановилась бы на последнем, вмерзнув в лед по самую шею.

Вдруг тишину прорезал скрип кабинки, из нее вышла старшеклассница, Эми – она тоже пела в хоре, но недолго, – и взглянула на отражение Грейс.

– Все в порядке.

Грейс обернулась и умыла вспотевшие руки. Кровь хлынула в щеки.

– У моей младшей тоже, – ответила Эми на немой вопрос, застывший в глазах Грейс. – Теперь постоянно крутится перед зеркалом.

– Прости.

– За что? Ты растешь. В этом нет ничего страшного.

– А у тебя тоже…

Эми улыбнулась, и у нее на щеках появились прелестные ямочки.

– Что – тоже? Месячные? Господи, – фыркнула она, – люди способны говорить и делать какие угодно пакости, но как только дело доходит до женской физиологии, все буквально замирают в ужасе.

Грейс хотела бы быть такой же смелой, пусть бы Эллен и сказала, что теперь она грязная и невоспитанная девчонка.

– Это бывает со всеми женщинами. Ну, почти…

Грейс сглотнула.

– Никто не рассказывал мне, что так будет. Я словно превращаюсь из гусеницы… – Она не продолжила, не знала, в кого превращалась. Пока что она чувствовала себя лишь кровавым месивом, размазанным по холодному кафелю.

– В бабочку. Ты превращаешься в бабочку. Ты уже красавица. Дальше будет только лучше.

Грейс в робком смущении снова залилась краской. Эми достала из кармана помаду и быстро нанесла пальцем на губы. В школе запрещалось краситься, но цвет был приближенным к натуральному, и Грейс не заметила изменений.

– Хочешь? – Эми протянула ей тюбик. – Только наноси пальцем. Четкий контур смотрится ужасно.

Грейс повторила движения, которые пару секунд назад видела в зеркале, – что-то глубоко внутри нее загорелось слабым огоньком.

– Спасибо.

– Да не за что. – Забрав помаду, Эми уверенной гибкой походкой зашагала к выходу.

Глаза Грейс наполнились слезами во внезапном приливе нежности, гордости и благодарности. Она впервые почувствовала себя женщиной именно в женском туалете и нашла в этом довольно забавный символизм.

Она всегда быстро засыпала, занятия в Лидс-холле и отцовские тренировки отнимали у нее все силы, но в ту ночь заснуть никак не удавалось, внутри нее словно натянули канат и продолжали растягивать, привязав к лошадям. Она ворочалась в кровати, все думая о том, что сказала Эми. Тонула в смеси противоречивых чувств: волнения и радости, надежды и беспокойства. Сердце гулко билось в груди. Если она не заснет сейчас, то с рассветом не стянет себя с кровати.

Время от времени она ловила на себе взгляды Майкла Парсонса – она даже не помнила, как узнала его имя, – у них не было общих занятий. Он смотрел на нее так, будто видел в ней своего давнего знакомого, умершего много лет назад. Его глаза… самые яркие из всех, что она когда-либо видела, – полная противоположность ее собственным – карие, желтоватые, в обрамлении длинных темных ресниц. Когда он улыбался, у него на щеках появлялись ямочки.

Грейс закрыла глаза, робко провела рукой по животу, спустилась ниже, под ткань трусиков. Щеки пылали, сердце колотилось в горле. Грязная, грязная девчонка. Отец запер бы ее в подвале навеки, узнав, что ее посещают подобные желания, за которые она отчаянно себя корила, но все так же жаждала освобождения. Тепла, прикосновений, нежности. И отца здесь не было. Была лишь рука, коснувшаяся пульсирующей точки в нежных складках кожи. По указке Филиппа половое воспитание лишили греховных подробностей. Учителя показывали только картинки, на которых были подписаны влагалище, шейка матки, матка и яичники – все, что нужно для произведения на свет нового человека. Каким образом этот человек появлялся? Этого Грейс и Фреду знать не полагалось, хотя что-то подсказывало ей, что он знал, но она боялась спросить.

Она коснулась бугорка – сердце пропустило удар – и выдохнула. Еще вчера она даже не предполагала наличия у себя этого органа, но прикосновения обжигали, зарождали в ней приятное теплое томление. Совсем испорченная. Под одеялом стало невыносимо жарко. Она провела еще раз, мышцы сладко стянуло, но дверь в ее спальню приоткрылась, и она резко положила руку вдоль тела и притворилась спящей. Потела и едва дышала. Осмелилась открыть глаза. Никого.

Она перевернулась на бок, сжала ноги и попыталась уснуть.

Что с ней произошло? Что она сделала? Это из-за того, что у нее теперь идут месячные? Из-за того, что она стала женщиной? Весь прежний мир сузился до пары вопросов без ответов. Во время перерыва она отправилась в библиотеку, но не решилась воспользоваться компьютером – техника всегда оставляет следы, учил ее Фред, – и долго блуждала по рядам с учебниками биологии и анатомии, но в них описывалось строение человека независимо от пола – чаще всего мужское и в общих чертах. Время стремительно таяло, и Грейс сердилась, злобно захлопывая один бесполезный учебник за другим; на задворках сознания маячила мысль рискнуть и пробраться в класс информатики, пока там никого нет. Когда она схватила следующий томик, в проеме между книгами показался голубой глаз.

– Извини, – шепнула Грейс.

Она часто видела эту девочку в коридорах, но не знала точно, как ее зовут, у нее была сестра-близняшка, и в отличие от них с Фредом, спутать которых было невозможно, девочки походили друг на друга как две капли воды. Смутившись, Грейс уставилась в страницу с картинками, на изображение человеческого сердца: два предсердия – первые камеры, два желудочка, клапаны между камерами и сосуды. Даже не верилось, что у ее отца было такое же.

– Готовишь доклад? – спросил другой, очень похожий голубой глаз. Лили и Роуз. Но вот кто из них кто? Оба лица обрамляли кудрявые светлые волосы, особенно сильно закручивающиеся у висков, что придавало им еще больше задорности и непосредственности.

– Нет, на самом деле нет. Мне просто… интересно.

Девочки переглянулись, и та, что стояла слева, подалась вперед и, понизив голос, сказала:

– В отделе учебников и книг по физике есть то, что тебе поможет. Где-то за Хокингом.

– Если мы все правильно поняли, – добавила вторая заговорщицким шепотом.

Грейс совершенно запуталась. Что полезного по строению тела, а тем более женского, можно найти в отделе физики, но поблагодарила глаза и кудряшки, вернула бесполезную книгу на место и проследовала в другой конец библиотеки.

Здесь царила густая тишина и полумрак. Грейс вытащила сразу две книги: «Краткая история времени» и «Черные дыры и молодые вселенные» и пошарила за ними – шкаф был достаточно глубоким, а книги стояли в один ряд. Запрет и адреналин. Страх и предвкушение. В дальнем углу она нашла увесистую книгу: обложку сплошь закрасили черным маркером, страницы с названием, изданием и именем автора вырваны. Но девочки поняли все правильно: книга описывала строение женского тела и все процессы, которые происходят в организме, вплоть до родов. Страницы с шорохом летели под пальцами. Какое счастье! Вобрать в себя сразу все предложения. В какой-то миг она и вовсе подумала украсть книгу, хотя украсть – слишком громкое слово, ведь она никому не принадлежала, кроме библиотеки, а если так, то она принадлежала ей, но Грейс посчитала, что это будет нечестно по отношению к следующим поколениям.

На одной из страниц она увидела внешние половые органы, рисунок отличался особой реалистичностью. Лобок, уретра, малые и большие половые губы, вход во влагалище, анус – странные слова, туманные и далекие, как осенний пейзаж за пеленой дождя, они словно не имели с Грейс ничего общего. Неужто у нее тоже все это было? Но почему от нее это скрывали? Она чувствовала себя преданной и обманутой, будто ее лишили зеркала и не рассказали о собственных глазах, ушах и носе. Под цифрой два заглавными буквами было подписано «клитор». Так вот что это такое? И если о нем говорится в книге, значит, это не патология, он есть у всех. С ней все в порядке.

Грейс задумалась, провалившись в воспоминания, во фразы, брошенные невзначай, а может, и намеренно, значения которых до недавнего времени не понимала: Еще пару лет, и они с тебя глаз не спустят, начнут тянуть ручонки, куда не следует, ох как начнут; Как будет переживать твой отец. Как он будет переживать. Тебе нельзя его беспокоить; Девочка в семье – головная боль, хуже напасти и не придумаешь, – причитала Эллен, сгребая окровавленные простыни. Отец и вовсе говорил, что ни одному мужчине не позволено ее трогать. Она потерялась на добрые несколько минут, забыв про урок. Надежно спрятав книгу в недрах шкафа, побежала из библиотеки. Восторженная и растрепанная, опоздавшая, но счастливая в своей нормальности, неслась в класс на куда менее занимательную, причесанную по учебным стандартам биологию.

Ей открылась тайна. Новое знание придавало сил, но превратило один день в бесконечно длинную пытку. Она мысленно разделила его на части и потихоньку брала по часу, преодолевая один, второй, а потом и третий. И каждый раз, когда все казалось слишком невыносимым, она напоминала себе, что прошло уже больше, чем осталось. Она исправно выполняла домашнее задание, без ошибок играла на рояле и стойко держалась в испытании отца на хладнокровие, заключавшемся в своеобразной игре в гляделки, в которой она ни за что не должна выдать своих эмоций. После ужина она покорно цитировала Библию. Когда часы пробили десять вечера, наступило свободное время, когда разрешалось часок почитать что-нибудь не из отцовского списка или подышать свежим воздухом в саду. Грейс оставила книгу о садоводстве в одиночестве и направилась в ванную.

Быстро освободилась от оков платья, плотных колготок и белья. Осмотрела себя в зеркале, хотя раньше стыдливо отводила взгляд. Собственное обнаженное тело – грязь и грех, растерянность и тревога. Но теперь она смотрела и видела, что ничего страшного в ней нет. Немного полежав в ванне, собравшись с силами, как перед прыжком в воду, она положила руку между ног, где кожа была особенно мягкой и слегка влажной. Ее рука и пальцы одеревенели.

Грейс открыла кран и легла под него, раздвинув ноги. Струя попадала именно в ту точку, которая вчера горела и пульсировала под ее пальцами. Она отпрянула, испугавшись, спутав приятное чувство с болью. Оно и походило на боль, однако не ту, которую она испытывала, стоя коленями на горохе, не ту, что ощущала в боку и легких, когда без остановки бежала не первую милю. Это была высвобождающая боль. Она еще раз легла под струю и вцепилась зубами в руку, чтобы не издать ни звука. Боль перетекала в наслаждение, и оно медленно, но неумолимо нарастало. Идеальный мир накрыл ее с головой – мир, где нет правил, учебы, тренировок, испытаний. Отца. Была только она и пульсация клитора, о существовании которого еще вчера она не подозревала. Дыхание участилось, стало тяжелым, рваным. Она задержала его, в страхе спугнуть приближающееся наслаждение. Вся энергия, ранее распределенная по ее телу, стекалась в одну точку, оставляя за собой выжженное поле. Каждая мышца в теле, даже самая маленькая, затвердела, напрягалась. И это всепоглощающее, пьянящее чувство не торопясь ширилось, усиливалось. Тело окутало теплом. И случился взрыв. Все померкло, стихло, исчезло – энергия, что собиралась в одной точке, мигом расплескалась по телу, и не осталось ни единой мысли, ни единой преграды. Содрогнувшись, она промычала себе в руку, с силой прикусив кожу. Она стала ничем, она стала никем в бесконечном пространстве. Она готова была умереть от счастья. Она готова была умереть от боли.

Когда удовольствие выцвело, она села, прижав колени к груди, свернувшись калачиком посреди ванны. После яркого и сильного чувства наслаждения, к которому она так стремилась, наступило еще более яркое и сильное чувство вины. Оно пожирало ее плоть и душу, затягивалось удавкой на шее, не собираясь оставить ни складки кожи, ни мысли. Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии[57].

Ее било мелкой дрожью. Она отчаянно пыталась согреться, повышая градус воды. Греховное тело покрылось мурашками. Спрятав лицо в ладонях, она без остановки выдавливала в них лишь одно слово – прости, прости, прости… Ее выжигало изнутри. Вина и стыд были такими всепоглощающими, что она не знала, куда от них деться, как от них избавиться. Подняв голову, она начала молиться:

– В руку Твоего превеликого милосердия, Господи Всемогущий, вручаю свою душу и тело, хочу, чтоб управлял Ты моими чувствами и следил за словами и делами моими. Пусть все движения мои, совершаемые мной в жизни земной, будут Тобой управляемые. Принимаю волю Твою и прошу направить меня на путь истинный, да не поддаться дьявольским искуше…

Замолчав на полуслове, она вцепилась руками в бортики ванны – помогала не молитва, а произнесение слов вслух. Она могла бы с таким же успехом зачитывать отрывки из «Капитала» Маркса. Эти слова – как бы ни убеждал отец – в них не было силы, они не имели над ней власти. Она достаточно взрослая, чтобы выбрать собственные слова. Слова, которые будут ей помогать. Слова, которые будут иметь силу.

Грейс вылезла из ванны и насухо вытерлась. Юркнув в чистое платье, она отправилась в библиотеку на поиски нужных слов.