– Они продолжают вынюхивать, – сказала Агнес и кинула очередную газету с громким заголовком «Что случилось с Мэри Крэйн?» на стол – под ней разлетелись частички пыли. – Попечительский совет стоит на ушах…

Генри прильнул спиной к каминной полке и скрестил руки на груди в задумчивом молчании. Она знает, думал он, знает, что им не отмыться. Кражи, драки, козни, домогательства к несовершеннолетним – еще куда ни шло, все это сотрется, выцветет, забудется. В конце концов, в анналах каждой школы, государственной или частной, найдется гниль, умело запрятанная под старые половицы или закопанная на заднем дворе, но исчезновение, убийство – убийство одним из местных питомцев, в этом сомнений нет, – от такого не оправиться и за век, даже заведению вроде Лидс-холла. Даже самые лояльные родители не рискнут жизнью дорогих сердцу отпрысков ради классического образования в скандально известном пансионе, особенно если есть более приемлемые, чистые и безопасные варианты. Величие шатко и не знает жалости. Лидсы падут с пьедестала, а жизнь без антракта потечет дальше.

– Они пишут одно и то же в попытке снова всколыхнуть читателей, – отозвался он как можно более бесстрастно, пытаясь не распалять ее, но внушить доверие, показать себя человеком надежным.

– Вчера ко мне приходил Инейн. Уже второй раз за неделю.

– Чего хотел?

– На территории Лидс-холла поймали репортера с камерой. Кто знает, что было у него на уме…

– Если он фотографировал, то, полагаю, фотографии. У таких журналюг нет плана и четкой цели. Они лишь надеются вывести из себя и посмотреть, к чему это приведет.

Измученная и уставшая от шумихи последних месяцев – толп репортеров, поджидавших у ворот, звонков из газет и ток-шоу, обсуждений в интернете, – Агнес откинулась на спинку кресла и тяжело выдохнула.

– Ты в порядке? – спросил Генри своим настоящим голосом.

Ее глаза живо сверкнули, но по лицу пробежало беспокойное облачко.

У них с Агнес не было уговора, но Генри приходил: сначала два раза в неделю, потом три, а потом и каждый день. Она никогда не спрашивала, зачем он навещает поместье с такой завидной частотой. Знала? А может быть, боялась услышать ответ? Или боялась задать вопрос и спугнуть его? В основном они говорили о деле, перемалывая одно и то же. Играли в какую-то странную игру, правил которой не знали, но нуждались в ней.

– Извини. Это не мое дело. – Руки Стайна юркнули в карманы пальто. Он не снимал его, даже если понимал, что проведет в доме часы, предпочитая оставаться в некоем подобии брони.

– Нет, я… – она невольно усмехнулась, – я так давно не задавала себе этого вопроса.

Она поставила руку на подлокотник, обхватила острый подбородок и надолго задумалась, словно глядела в будущее – во все его варианты, но не находила ни одного светлого, – после, качнув головой, отогнала тревожные мысли.

– Я не хочу, чтобы Грейс причинили боль. Я люблю ее, и я любила Филиппа. Он так чтил это место. Оно было для него всем, и то же самое он привил Грейс. Она обожает Лидс-холл, она всегда хотела вернуться, и я не могу и не должна оставлять пепелище от всего, чем она владеет.

– Она унаследует все?

– Уже унаследовала и вступит в полные права в двадцать один год.

– А как же ты?

– Я?

– Не обидно?

Она взглянула на него так, будто он сказал, что видел вампира или сам был вампиром, и улыбнулась так, что в этой улыбке было все: и материнская доброта, и милостивое снисхождение, и отчетливое понимание.

– Я не умею управлять и распоряжаться большими деньгами. Мой отец и брат знали об этом. Моя мать умерла, не дожив до моего совершеннолетия, и это было огромным ударом, но все же мне повезло узнать ее. В отличие от меня, у Филиппа не было такой возможности, он совсем мальчишкой потерял мать. Порой люди говорили, что он возненавидит меня, как ненавидел отца за то, что тот женился на другой женщине, но нет. Я никогда не делала того, чего мне не хотелось. В этом отношении я счастливый человек. У меня был старший брат, и на него возложили все – совершенно все. Его победил лишь рак.

Ее лицо потемнело, и Генри не решился копать дальше.

– У Грейс нет тех возможностей, какие давали мне, – продолжила Агнес, встрепенувшись. Все же сила в ней была, может быть, не такая, как у остальных, но она теплилась в ней трепетным огоньком. – Для поддержания жизни Лидс-хаусу нужен хозяин – бьющееся сердце, жертва, возложенная на алтарь, что навечно останется в этих стенах. И Филипп выбрал Грейс.

– Почему не Фреда?

– Полагаю, увидел в ней что-то особенное, что-то, чего не было во Фредерике. – Ее голос дрогнул на его имени.

– Каким он был?

– Фред… – Уголки ее рта поднялись, и лицо озарила материнская нежность, какой никогда не появлялось на ее лице, пока она говорила о Грейс. – Умным, начитанным, обаятельным, но властным, как и мой брат. Даже когда ему было двенадцать, он входил в комнату, и в ней тут же становилось тесно.

– Ты любила его?

– Очень.

– Сильнее, чем Грейс?

На миг ее брови сошлись к переносице в притворном оскорблении, но лицо тут же разгладилось.

– Наверное, это неправильно, но да – я любила его больше, чем Грейс.

– А она об этом знает?

– Конечно. Но с похорон мы вообще не говорим о нем. Грейс – единственный человек на свете, кто любил его больше, чем я. Удивительно, как она не рассыпалась на части после его смерти, ведь они были так близки. Фред говорил, что они не просто близнецы, а сиамские близнецы. И он не шутил. Их дружба, нежная привязанность прошли нитью через всю их жизнь. И теперь от Грейс словно оторвали часть.

Генри невольно вспомнил о фотографиях, которые нашел в столе Фреда, но показать их Агнес так и не решился.

– Как и от тебя.

– Терять детей больно. – Голос совсем охрип, будто она долго кричала, но ее никто не слышал.

– Он не был твоим ребенком.

Она встала и повернулась спиной, присев на край стола. Такая ранимая, такая трогательная, и Стайн подошел ближе, чтобы… просто чтобы быть ближе.

– Я тоже терял близких. – Словно в доказательство этому в камине с силой треснули поленья.

– Кого?

Генри сглотнул.

– Брата.

– Соболезную.

– Это было давно. Я едва помню черты его лица.

Она прикусила губу и погладила безымянный палец левой руки. Порой Генри делал так же – проверял несуществующее кольцо в надежде на опору.

– Как давно?

Она проследила за его взглядом и тут же разжала руки.

– Пять лет назад.

– Мне жаль.

– Не надо, Генри. Это уже не имеет значения. Хочешь чаю?

– Я бы выпил чего-нибудь покрепче, – отшутился он, улыбнувшись уголком губ.

Но она не шутила и вернулась с бутылкой вина и двумя бокалами. Генри хотел – должен был – сказать, что он при исполнении, что их разговор – часть его работы, что этот вечер – часть его расследования, но не сказал, потому что это давно было не так. Он принял бокал из рук прекрасной женщины. Ее рыжие волосы пылали в свете камина, а зеленые глаза сверкали, как два изумруда на солнце. Его сердце екнуло от того, как она была хороша. Он и не знал, что оно у него все еще есть.

– Это вино сделал мой брат.

Генри поднес бокал к носу и понюхал, разбирался в винах он точно так же, как и в искусстве, – все предметы в доме казались ему лишними, избыточными, как елочные игрушки на пальме, но аромат ему понравился: в меру сладкий и терпкий, гвоздика, смородина и табак.

– Если быть точнее, то на его средства. Он купил винодельню на юге Италии, чтобы производить его.

– Вы его продаете?

– Небольшими партиями. Оно недешевое.

– В этом я не сомневаюсь.

Они чокнулись и отпили по глотку. Только в тот миг Генри вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Вино, сделанное в тот год, когда все, кто был ему дорог, все еще жили, насыщенным, пряным, танинным ручейком побежало по пищеводу, зажгло кровь. Прилив к щекам, ударило в голову. На лице Агнес тоже вспыхнул румянец.

– Что произошло, Генри? Что произошло с Мэри? – спросила она искренне и обреченно, словно от его ответа зависела ее жизнь, словно она понимала, что он знал ответ. Может быть, без подробностей, но знал.

– Она мертва.

Агнес нервным резким залпом осушила бокал и налила еще – ее тонкие пальцы дрожали, но глаза все так же блестели в свете камина.

– И кто это сделал?

– Как раз это я и пытаюсь выяснить.

– Это Грейс?

Генри замер в немом оцепенении. Тело совершенно не слушалось, казалось чрезмерно легким, воздушным и счастливым, в то время как мозг продолжал тяжкую работу, крутился, как колесо водяной мельницы. И он не знал, подчиниться легкости, выпив еще, или пересилить себя и сосредоточиться на разговоре.

– Почему ты так решила?

– Разве это не очевидно? Ты говоришь, это сделал тот, кто хорошо знал чащу. Грейс – единственная, кто знает ее как свои пять пальцев. Она выберется оттуда даже с завязанными глазами.

– Я солгу, если скажу, что ее нет в списке подозреваемых, но не хочу бросаться пустыми обвинениями. Я уже сделал это с Майклом Парсонсом и пожалел об этом.

– Майкл… очень необычный юноша.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что он мог бы это совершить.

– Я понимаю, ты пытаешься защитить племянницу.

– Однажды я видела, как он… – Она вздохнула, облизнув сухие губы. – Он стоял посреди коридора и держал руку в кармане. Был ранен, кровь проступила на ткани брюк. Было много крови, но он просто стоял и не спешил получить помощь. Мистер Хайд – преподаватель живописи – сказал, что он случайно порезался канцелярским ножом, но я так не думаю. Невозможно нанести такую рану случайно. Он способен на жестокость по отношению к себе. Что уж говорить о других?

– Все мы способны на жестокость, Агнес. В этом и есть человеческая суть.

– Разве?

Генри отпил еще.

– И что же, ты тоже жесток?

– Я ничем не лучше других.

– Ты женат?

Этот неожиданный, неуместный, но будоражащий кровь вопрос поставил его в тупик, завел в тенистый лабиринт. Он сделал глоток – уже лишний – укрылся за терпкой жидкостью в попытке подавить внезапную неловкость.

– Нет.

– Почему?

– Я не женюсь. Никогда. – Это не было ни мужским кокетством, ни ложью. Он имел это в виду.

По лицу Агнес пробежала тень счастливой улыбки.

– Один мужчина тоже так говорил, а через два года стал моим мужем.

– Немудрено.

Он хотел сказать, что это неудивительно, ведь она самая красивая женщина, которую он встречал, но ему хватило сил и смелости только на первое слово. А потом она оказалась ближе, и он потерялся в золоте ее волос, в зелени глаз, в дыхании на коже с привкусом винограда. Ее жар. Он хотел сгореть вместе с ней. Это было бы таким естественным, но ужасно неправильным, и он отпрянул, сев на стол, чтобы быть подальше от ее губ.

– Если мы это сделаем… все станет слишком сложным.

– Прости, – отозвалась она и качнула головой так, будто пыталась стряхнуть паутину, пряча взгляд в унизительном смущении и болезненном стыде. – Прости.

– Агнес…

Она оставила бокал на столе – по краям застыл след от ее помады – и зашагала прочь из комнаты. Ее стройная фигура и волосы цвета осени, глаза и голос, скромность и чувственность, доброта и умение сопереживать – все в ней манило и привлекало его, но он лишь молча следил, как она удалялась, ощущая всем естеством ее надежду на то, что он ее догонит.

Он налил еще и залпом выпил, а после подошел к окну в приступе какого-то бессильного, мрачного отупения. Отвлечься, чтобы не думать о ней, не чувствовать ее дыхания на лице. Рассеянный взгляд блуждал по полю, обедневшему из-за прохлады осени. Крона деревьев поредела, но кое-где еще оставался слабый, едва заметный намек на некогда живую природу. Ветер срывал листву, и та ковром ложилась на землю, он почти слышал шелест и прелый запах.

Вдруг за стволами что-то мелькнуло и после начало приближаться, увеличиваться. Уверенным широким шагом – казалось, даже воздух расступался перед ней – поле пересекала наследница поместья. За ней перебирал лапами золотистый лабрадор, тот самый, что устлал шерстью заднее сиденье «Форда». Вид обоих сквозил усталостью и недовольством, словно они блуждали во мраке часами. Грейс присела на корточки и, коснувшись своим лбом лба собаки, что-то шепнула ей и погладила по голове, как бы скрепляя уговор. Потом Грейс заботливо вытащила из шерсти пса листву и ветки, привела себя в порядок и направилась к дому.

Чаща Лидсов. Грейс искала там что-то. Но что?