Грейс стояла у окна, словно кобра, загипнотизированная музыкой пунги [55]. Заклинание змей с помощью музыки – вздор, так как змеи глухи от природы; их привлекал не звук, а вибрации и движения заклинателя, ее – тоже. Ее заклинателем был садовник – существо молчаливое и отрешенное. Она следила за его работой каждый раз, когда появлялась свободная минутка – таких у нее было немного. Ее завораживал умелый, заботливый, плавный взлет грубых рук. Этого коренастого мужчину шестидесяти двух лет звали Джордже. Он полностью облысел, а редкая борода поседела. В нем не было ничего примечательного, ничего особенного, разве что карие глаза, один из которых слегка косил вправо. Он не походил на остальных слуг Лидс-хауса – был непривычно молчалив, предпочитая обществу людей растения.

Грейс полагала, что он немой или как минимум глухой, ведь никогда не слышала его голоса; унесет все тайны в могилу – это про него. Джордже выполнял работу в тишине, а закончив, возвращался в выделенный ему одноэтажный домик, увитый плющом, и не покидал его без надобности. Грейс следила за ним не одну неделю, запоминая его по-армейски выверенный распорядок дня, и надеялась, что увлечение Джордже и его работой покинет ее, когда она смирится с его присутствием, но ей все сильнее хотелось узнать этого странного человека, так похожего на нее саму.

Она дождалась того редкого момента, когда Филипп и Фред покинули Лидс-хаус, и, выпорхнув через черный ход, поспешила в сад, где, как она уже знала, работал Джордже. Отец запретил ей покидать дом, оставил массу поручений, но в ту минуту ослушание было таким правильным, таким естественным, как дыхание. Джордже возился с розами, погруженный в себя, – морщины на лице залегли глубже. Он бережно снимал со стеблей листья и кидал в холщовый мешок.

– Почему вы так делаете? – спросила Грейс.

Усталый взгляд Джордже пробежался по ней, но, не найдя ничего занимательного, садовник вернулся к работе.

– Осенью все листья необходимо снять и сжечь.

Грейс подошла ближе.

– Зачем?

– На листьях остаются вредители.

– Что потом?

– Обработаю их раствором железного купороса, – ответил он и добавил, предвосхищая вопрос: – Он помогает бороться с грибковыми болезнями в саду и предотвращает гниение.

Закончив с одним кустом, он приступил к другому. Прежде чем снять с него листья и сухие побеги, он прощупал последние, сгибая их между пальцами.

– А это зачем? – спросила Грейс судейским тоном.

– Чтобы понять, созрел ли цветок.

– Созрел?

– Да.

– И как вы это поняли?

– Он легко поддается.

– Что вы сделаете потом, когда уберете все листья?

– Пригну к земле и укрою.

Грейс задумалась, прищурилась.

– И в оранжерее?

– Нет. Там тепло.

– Почему вы стали садовником?

Ее ничуть не смутило его нежелание разговаривать. Джордже выпрямился и серьезно взглянул на нее.

– Потому что у меня хорошо получается.

– Вы научите меня?

– Зачем вам это?

– Я тоже хочу, чтобы у меня хорошо получалось. Мне нравятся растения и цветы. Хочу уметь заботиться о них и выращивать новые.

Грейс всегда тянулась к природе, особенно к тому, что шуршало и цвело. Внимательно слушала, когда отец рассказывал о ядовитых растениях в чаще. Но она хотела узнать не только о том, что несло смерть, но и о том, что дарило жизнь, – о розах, которые она любила созерцательной, почти окрыляющей любовью. Она читала о них в книгах, рисовала их, но стремилась и к более внушительным действиям: касаться, ухаживать, спасать от морозов и жары – любоваться их красотой. И в глубине души – иметь власть хоть над чем-то в жизни, над более слабым, тем, кто не даст отпор, как она не могла дать его отцу.

– Этому не учатся. Это врожденный талант.

– У меня он есть.

Подобно Мэри Шелли, Грейс верила, что даже человек средних способностей, упорно занимаясь одним предметом, непременно достигнет в нем глубоких познаний. Она находила этому доказательства каждый день вот уже двенадцать лет. У нее не было таланта ни к языкам, ни к игре на музыкальных инструментах, однако отец вымуштровал, выдрессировал ее. С растениями тоже получится, если она этого захочет, тяга к ним трепетала в груди вторым сердцем.

– Ваши руки, – сказал Джордже. – После работы в саду они будут плохо выглядеть.

Грейс сделала шаг и взяла его руки в свои, поднеся к лицу. Грубая, сухая кожа, пальцы в мозолях и шрамах – карта, старый свиток, давно не видевший солнца, но Грейс чувствовала в них силу. Это были руки не просто садовника, но солдата. Она вложила свои руки в его, дав возможность увидеть кожу, испещренную порезами и ранами, что она получала, проходя отцовские испытания. В холодное время года он предпочитал тренировку самообладания водой: она держала руки под ледяными струями, не издавая ни звука, не морщась и не жалуясь, отчего кожа высохла как пергамент, особенно сильно страдали костяшки и подушечки пальцев – трескались и кровоточили.

Их больной вид обезоружил Джордже.

– С такими руками нельзя работать в саду – можно занести инфекцию.

– Я надену перчатки.

– Когда руки вспотеют, станет больно.

– Я умею терпеть боль.

– Лучше подлечить их немного.

– Как?

– Смазывать растительным маслом и делать смягчающие компрессы.

– Я вылечу их.

Джордже вернулся к работе.

– Если сдержите слово, я буду знать, что вы настроены серьезно.

Всю следующую неделю Грейс воровала масло с кухни: подсолнечное, рапсовое, оливковое – натирала им руки, заворачивала в старый шарф и ложилась спать. Лечение давало слабые результаты, ведь отец, как и прежде, жестоко тренировал ее волю.

Так прошел тщетный месяц попыток.

– Извините, Джордже, – сказала Грейс, войдя в оранжерею. – Вы были правы.

Он жестом приказал ей подойти ближе, долго изучал ее руки, точно очередное редкое растение, о котором был вынужден заботиться, но, к удивлению Грейс, после осмотра протянул ей перчатки.

– Будет больно.

С этого дня они работали в оранжерее вместе, точнее, работал Джордже, а Грейс наблюдала за его спорыми движениями. Порой он позволял ей повторять и заставлял объяснять каждый шаг. Грейс была старательной и прилежной ученицей, но иногда так увлекалась, что забывала о времени. В качестве наказания ей приходилось дольше стоять на горохе и оставаться без ужина.

Особым удовольствием для Грейс было гостить в домике Джордже – таком же простом и скромном, как и его временный хозяин. Здесь в камине всегда горел огонь – Джордже, в отличие от отца, не устраивал ей испытаний водой, не заставлял читать Библию, никогда не упрекал в недостаточной выносливости. Джордже не умел упрекать. Он умел работать в саду.

Когда она приходила, он заваривал чай и угощал пирогами, которые для него пекла экономка Лидсов, Эллен. С Джордже Грейс смеялась над шутками, болтала ногами, сидя на стуле, и наслаждалась десертом.

– Вот, возьми. – Джордже вернулся из кухни и протянул ей бутылку оливкового масла – рождественский подарок. – Руки нужно обрабатывать ежедневно, особенно такие, как твои. – Больше всего Грейс уважала выборочную пытливость Джордже: он никогда не спрашивал, почему у дочери такого богатого и влиятельного человека такие руки.

– Спасибо. – В голосе проскользнули стальные нотки, и Грейс впервые отругала себя за это, ведь в груди бушевал пожар из благодарности, признательности, нежности и… любви. Да, она любила Джордже, любила так, как когда-то отца, – скромной, тихой, но сильной любовью, мечтая, чтобы Джордже был ее отцом. Какая прелестная это была бы жизнь: в уютном доме на краю мира, окруженном маленьким садом, с огородом на заднем дворе, который кормил бы их, и озерцом или речушкой неподалеку. Вечный покой и благодать.

– Сегодня я принесла свою любимую книгу. Это «Алиса в Стране чудес». – Она провела рукой по обложке, прощаясь с ней, и протянула Джордже. – Я хочу подарить ее вам. Она не новая. На самом деле – очень старая. В ней есть записи. Я использовала ее как дневник. – Она хотела сказать «это все, что у меня есть», но не сказала.

– Не нужно, оставь себе. – Он протянул ее обратно. – Лучше почитай ее мне.

– Почитать?

– Да, я хочу послушать. Мне нравится слушать, как ты читаешь.

И она читала. Джордже улыбался и хмурился, слушая о приключениях Алисы.

В тот же вечер в канун Рождества подарки вручал и Филипп Лидс – прислуга выстраивалась в очередь у двери библиотеки – таким образом он давал урок детям: будь благодарен тем, кто находится внизу, никогда не знаешь, где можешь оказаться в будущем. Джордже тоже полагался подарок.

– Это вам. – Филипп указал на Библию в молочном кожаном переплете, которая лежала на кофейном столике.

– Спасибо, мистер Лидс. – Он взял книгу и поспешил к выходу.

– Что же вы, Джордже? – окликнул его Филипп. – Не уходите, сядьте и почитайте нам.

Все слуги в Лидс-хаусе отличались не только трудолюбием, но и религиозностью. Филипп специально отбирал людей, которые могли идеально отгладить вещи, подать завтрак и процитировать Библию его детям.

– Там есть закладка, – добавил Лидс. – Это самый важный момент в книге – рождение Христа. Прошу, прочитайте нам немного.

Джордже помедлил, но все же устроился напротив хозяина и неловко перелистнул страницы. Тишина затягивалась, повисла над присутствующими душным куполом.

– Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь[56], – заученно произнесла Грейс. – Мы читаем об этом каждое Рождество.

Филипп метнул в нее суровый взгляд, и Грейс умолкла. Джордже продолжил неуклюже шуршать страницами, от волнения его шея покрылась красными пятнами. Не выдержав, Грейс вскочила с дивана и вырвала у него книгу. Ее тонкие, на первый взгляд слабые руки с остервенением мяли и выдергивали страницы, безжалостно потрошили томик, словно мертвую птицу.

Филипп молча наблюдал за дочерью, чувствуя, как пол тает под ногами, а кресло накреняется, точно пытается вытрясти его из комнаты. Что пугало его сильнее? То, что она терзала Библию? Или то, как она это делала? После стольких лет, как ему казалось, успешных тренировок, призванных скрывать эмоции, их назойливая живучесть в ней стала для него открытием – он так и замер.

Когда израненная Библия полетела в камин, Филипп подошел к Грейс, долго смотрел на нее сверху вниз, шаря по ее лицу глазами, пытаясь найти этот мелкий, но назойливый изъян, что делал ее неприемлемой для дрессуры. И он увидел: она ненавидела Бога, ненавидела его – ненавидела после того, во что он превратил ее. Звук пощечины отлетел от стен и полоснул всех присутствующих плетью, заставив Фреда сесть ровнее, словно его резко притянули к потолку, а Джордже – опустить взгляд и болезненно сглотнуть. Воздух точно вата: ни вдохнуть, ни выдохнуть – даже после того, как Филипп покинул комнату.

Прошел час, два – наказания не последовало, но Грейс ждала его, ведь знала: отец не простит такого дерзкого непослушания. Ночью она спустилась в подвал, подпилила веревку. В чулане оставила свечу и книгу. Стащила с кухни хлеб – спрятала в кармане юбки. Она с достоинством перенесет самое суровое наказание.

Рождественским утром она проснулась раньше обычного, укуталась в пальто и, пока все спали, поспешила к домику Джордже, в котором всегда пахло выпечкой и горящими поленьями – домом. Следы на снегу быстро исчезали. Густые хлопья тихо кружили в воздухе и падали на землю, укрывая доказательства ее очередного непослушания. Она хотела поздравить Джордже первой, постучала три раза, как они условились, но никто не открыл. Прижалась ухом к двери. Огонь в камине, скрип половиц, звон посуды. В то утро ничего не было.

Она постучала еще раз – дверь оказалась незапертой. Грейс вошла в опустевший дом. Все исчезло: выветрился семейный дух и запах свежеиспеченного пирога. Лишь на кухонном столе приютился глиняный горшочек с ирисами. На языке цветов, книгу о котором Грейс читала Джордже, они передавали следующее послание: «Я очень ценю твою дружбу». Она прижала горшок к груди.

Слезы закапали на белые лепестки.