Скрежет в дверь, точно кот пытался пробраться в комнату. Соседняя кровать уже опустела – прощай, Ники, прощай, сигареты. Почудилось? Майкл перевернулся на другой бок – снова скрежет. Он сел, прислушался – не унимается, встал и открыл дверь резким рывком: какие бы призраки прошлого ни ломились к нему, он хотел покончить с ними раз и навсегда. Но на пороге стоял не призрак, а вполне живая девушка с лицом цвета мела, которая мечтала быть мертвой.

– Какого черта? – Майкл потер глаза, уловив надпись на груди взлохмаченной Фиби: «Я девственница, но это старая футболка».

– Ты что, в самом деле спал?

– Отбой был полчаса назад.

– Ну, я обычно рисую ню сама с собой до полуночи. – Она заключила слово «ню» в воздушные кавычки.

– Да, держи меня в курсе.

– Я решила прогуляться и взять тебя с собой…

– А камеры?

– Не работают. Тут все липа. Боже, ну ты и параноик.

– Нам же запрещено выходить.

– Запрещено то, запрещено это, ты такая королева драмы.

В самом начале Майкл тоже не ценил раннего отхода ко сну, но теперь, обессилевшему и увядшему, одинокому и не получающему писем, ему искренне хотелось вернуться в кровать. Выключить мир.

– Я не собираюсь никуда сбегать, понял? Просто прошвырнусь.

– А я тебе зачем?

– Вот и я уже не понимаю. – Она развернулась и быстро проследовала по коридору в сторону общей комнаты. Майкл сунул ноги в больничные тапки – обувь на шнурках тут под запретом – и, нагнав ее, схватил за запястье.

– Да ладно тебе, я в деле.

В тусклом, умирающем свете жужжащих лампочек их тени воровато крались по плитке. Фиби растянула рот в коварной самодовольной улыбке, предвкушая ночные приключения.

– Так куда мы идем?

– Тебе повезло, у меня хорошее настроение, так что выбирай: обмотать туалетной бумагой общую комнату или нарисовать что-нибудь на стенах здесь.

– Есть идея получше.

Брови Фиби приподнялись, ей явно льстило, что ее запал кто-то поддерживает.

– Можешь провести меня кое-куда?

– И даже лучше, чем любое куда бы то ни было, – прощебетала она, кокетливо ткнув его пальцем в грудь.

– В кабинет Салливан.

– Зачем? – уже осторожно спросила она, поубавив пыл. – Там ничего, кроме умных книжек и карточек, на которых все должны видеть одно и то же.

– И телефон. Или тоже липа?

Фиби, прищурившись, просканировала его.

– Слушай, она контрол-фрик, и если что-нибудь – я серьезно – хоть что-нибудь окажется не на своем месте, она заметит.

– Значит, не окажется.

– Зачем тебе вообще звонить? Хочешь пошалить с Грейс? – Фиби многозначительно улыбнулась, и эта улыбка на миг обратила ее в Шелли.

– Грейс тут ни при чем.

– Тогда что? – скрестила она руки на груди.

– Мои письма не доходят, родители делают вид, что меня не существует, а Кэти… я забочусь о ней, обещал, что буду заботиться, и сейчас она, должно быть, в ужасе.

– Ты душка, Парсонс, – надула она губки, словно говорила с ребенком, и уже серьезно добавила: – Но если мы попадемся…

– Да что случится-то? Ну, отправят в изолятор, тоже мне.

– Накачают так, что мама не горюй. И больше никаких свиданий с твоей ледяной королевой.

– Сделаем все тихо.

– Придется действовать не совсем законными способами.

– Я и не ожидаю от тебя гражданской добродетели. – И уже опомнившись: – И что это значит?

– Ты же не думаешь, что ее кабинет открыт для посещений, как какой-нибудь музей естествознания?

– И как мы туда попадем?

Фиби достала из кармана пижамных штанов ключ-кольцо от банки газировки, но грани одного из колец были разъединены, образуя нечто похожее на…

– Отмычка! – Майкл и сам не понял, вызвало это удивление или восхищение.

– Недаром же ее называют ключом.

– Я даже не знаю, псих ты или гений.

– Это вроде как синонимы.

Коридор давно погрузился во мрак, горел лишь свет в приемной, медсестры щебетали о чем-то своем, наконец избавившись от надобности следить за пациентами. Фиби и Майкл воровато прокрались к малой комнате отдыха, где проходили собрания, и свернули налево. Их больничные тапочки поскрипывали, придавая действу нервный, истеричный оттенок.

В темноте Фиби ковырялась в замочной скважине практически наугад, как заправский домушник.

– И где ты этому научилась? – шепнул Майкл, стоя на стреме.

– Впервые я попала в участок в пятнадцать лет.

– Да ну?

– Дашь мне закончить? – Ее глаза сверкнули.

Майкл прикусил губу и затих. Так нелепо: уже поздно, что, если трубку никто не поднимет? Что, если ее поднимет отец? Что, если он догадается обо всем? Но здесь, в стенах клиники, он в безопасности, вдали от гнева и ярости Джейсона.

Замок щелкнул нежно, очень аккуратно, и Фиби, самодовольно улыбнувшись, толкнула дверь вперед, та отворилась с легким поскрипыванием. Они проскользнули внутрь, и Фиби резким беззвучным движением закрыла дверь. Майкл дернул за цепочку, включив настольную лампу, – комнату осветил мягкий желтый свет, кисточки на абажуре отбрасывали длинные тени на стены. Это был все тот же кабинет, который он посещал для личной терапии, со шкафами по периметру комнаты, виниловыми креслами и хлипкими жалюзи, но во мраке ночи он казался более пустым и безжизненным.

– Если хочешь позвонить, сейчас самое время.

Майкл не решился садиться в кресло, поэтому оперся на стол, схватил пожелтевшую трубку – запомнив перед этим, как был скручен провод, – и поднес ее к уху. Провод задергался, как внутренности живого существа – Иона в брюхе кита. Один сплошной гудок – работает. Он набрал номер, который, с тех пор как отправился в Лидс-холл, выучил наизусть. Он боялся записывать его – вдруг отец найдет подсказки, – поэтому повторял перед сном, как мантру.

– Дом семьи Парсонс, слушаю, – послышалось усталое, заученное на той стороне.

– Дорис, о господи, Дорис… – Он и не рассчитывал, что так разволнуется, связавшись с параллельным миром.

– Майкл? – удивилась она уже своим голосом и перешла на шепот: – Майкл, сынок, это ты? Как ты?

– Все хорошо, Дорис. Звоню из клиники.

– Ох, дорогой, как же ты нас всех напугал…

– Пожалуйста, позови Кэти.

– Майкл… – тяжело вздохнула она.

– Прошу, Дорис. Пожалуйста. Я больше не смогу набрать.

Дорис работала в доме Парсонсов, сколько Майкл себя помнил, воспитывала Майкла и растила Кэти, в отличие от Кэтрин, вместо одной души у нее было три, и она в очередной раз это доказала, когда после долгой тишины, беспокойного шороха и шепотка на том конце послышалось дыхание сестры: тихое и мирное, но неотступно тревожное. Они молчали, слушая безмолвие друг друга.

– Он тебя обижает?

– Он не может меня обидеть.

– Я попросил… я попросил Грейс присмотреть за тобой.

– Она говорила. Она забрала Министра.

– Да? – Майкл мысленно выдохнул.

Джейсон подарил собаку Кэти на Рождество, желая насолить обоим: Кэти – обязанностью ухаживать за существом, к которому она не хотела иметь никакого отношения (в надежде отвлечь ее от бабочек), а Майклу, напротив, невозможностью заботиться о нем, хотя он всю жизнь мечтал о собаке, однако в то время большую часть года проводил в стенах Лидс-холла.

– В школе она всегда интересуется, как у меня дела. И она приходит к нам на чаепития. Она удивительная, Майкл.

– Знаю, – шепнул он, сглотнув.

Кэти, ты и не представляешь, насколько она удивительная… и как я люблю ее.

– Прости… прости. Я не хотел, не знаю, что было у меня в голове. Я… прости меня.

– Я понимаю.

– Правда?

– Думала, это случится раньше. В этом доме нечем дышать. Маме постоянно плохо, ее ребенок будто чувствует…

– Я вылечусь. Обещаю.

– Но кто вылечит их?

По щеке Майкла побежала предательская слеза, он и сам не знал, почему плакал, он совершенно не собирался раскисать, эти слезы не принадлежали ему, подобно всем этим холодным и липким креслам и шкафам вокруг.

– Это не наша забота. Не будет нашей заботой. Мы уедем, просто уедем.

– Но нам не убежать от прошлого.

Майкл усмехнулся сквозь слезы.

– Ты слишком мала, чтобы быть такой умной. Ты можешь быть менее умной? Пожалуйста.

Он почувствовал, что она улыбается.

– Я стараюсь.

Она надолго затихла.

– Майкл?

– Да.

– Ты когда-нибудь ощущал себя мертвым?

Он хотел бы сказать ей правду – в нем давно не теплилась жизнь.

– Немного, но я стараюсь быть живым. Ради тебя. Я живу ради тебя.

– Я не чувствую себя живой.

– Как я могу оживить тебя?

– Возвращайся домой. Мне нравился прежний Майкл.

– Каким бы Майклом я ни был, ты должна знать, что я люблю тебя больше всего на свете. И я сделаю все, чтобы защитить тебя.

– Я тоже люблю тебя.

На том конце послышался шорох.

– Кэти…

– Кто-то идет. Я не могу больше говорить.

– Береги себя!

Щелчок – звонок оборвался. Майкл сжал трубку с такой силой, что еще секунда, и по ней пошли бы трещины. Фиби разжала его пальцы и вернула ее на место.

– Херово, – буркнула она и этим незамысловатым словом выразила все, что он испытывал. Он оперся ладонями на стол и опустил голову. Ему хотелось кричать, ему хотелось что-нибудь разбить.

– Давай перепихнемся, – сказала вдруг Фиби как бы в шутку, но в то же время серьезно. – По-быстрому.

Он утер слезы пальцами, нос – рукавом.

– Не говори ерунды, – поднял он взгляд.

– Я чистая. Меня проверяли. А санитары без презиков брезгуют.

– Да при чем тут это?

– Да, точно. Великая Грейс Лидс.

– Дело не в ней. Не только в ней.

– Да ну?

– Не хочу все портить. Между нами.

– Между нами?

– Ты же мой друг. А я – твой. Мы друзья. Правда?

Фиби покачала головой, проведя языком по зубам, точно хотела плюнуть ему в лицо.

– Что, если бы тебя разлюбили все, кого ты знаешь? – спросила она.

– Меня и так никто не любит. – Только Кэти, но она слишком мала, чтобы понимать, что он такое. Сколько еще у него недель или месяцев, прежде чем она поймет и уйдет из его жизни, как уходили остальные?

Он прочистил горло, резко взял трубку и протянул Фиби.

– Твой черед.

– Ну ты и сука!

Он вытянул руку настойчивее.

– Просто поговори с ней.

Фиби с остервенением вырвала трубку. Дерганая, раздраженная – коснись, и взорвется, – она набрала номер. Майкл скрылся в темноте кабинета, оперся о стену в попытке оставить их наедине, не покидая комнаты. Гудки шли размеренно, придавали действу такой беспокойный оттенок, что Фиби готовилась бросить эту затею уже на третьем.

– Не вздумай, – сказал Майкл.

С той стороны донесся голос.

– Это я, – шепнула Фиби.

Тишина на том конце тянулась так долго, что казалось, она никогда не прервется. Майклу пришлось подойти ближе, чтобы слышать ответы.

– Фиби?

Так тетушка молода? По крайней мере, такое впечатление производил голос. Примерная домохозяйка, верная жена. Кольцо на пальце, что она снимает, когда принимается за уборку, чуть полновата, но не толстая, измученная улыбка, потухший взгляд – постоянное отсутствие мужа и вечное присутствие детей ее доконали. Она стояла, опершись о косяк, прижимая к уху такую же пожелтевшую трубку. Разбросанные игрушки по дому – она только их собрала, почта на столике в коридоре – не успела разобрать, кружевные занавески в тон кухне, мощеная дорожка. Простая, тихая жизнь, прекрасная в размеренности и ужасная в ней же. И такой, как Фиби, в ней не найдется места.

– Что-то случилось?

– Нет, все нормально.

– В участке? Опять взялась за старое?

– Нет. Я в больнице. Меня… меня выпишут через три дня.

Молчание.

– И я подумала, может, могу пожить у вас немного, пока…

– Фиби, в доме дети.

– Я в порядке… уже почти пять месяцев.

Молчание.

– Ты пытаешься подобрать слова, чтобы отшить меня?

– Фиби, у Дэйва завал на работе, Кевин идет в школу, а у Лизы режутся зубы. Сейчас правда не лучшее время.

Майкл рухнул в кресло, и то отозвалось натужным скрипом: тягостнее, чем вести подобные разговоры, было только слушать их.

– Мне некуда идти, ты же знаешь. Ты обещала маме позаботиться обо мне.

– Не прикрывайся ее именем. Не строй из себя жертву. Ты украла наши деньги!

– И я все верну, мне лишь нужно время и…

– Я не могу, Фиби. Мы не можем. Прости.

Фиби долго стояла, прижав мертвую трубку к груди, а после положила ее на рычаг с безжалостным лицом палача. Беспросветный мрак – лучше бы она рвала и метала, кричала и билась в истерике, но ее призрак апатично замер у окна, глядя на облака на бархате ночного неба, плывущие мимо тусклого месяца, – в тот миг казалось, что утро никогда не наступит.

– Прости. Я не знал, что все так.

Он встал с кресла, ударив по подлокотникам, и поправил провод.

– И к черту их, правильно? Можно и…

– У меня ничего нет.

Он недоверчиво поморщился. Как только его карманы пустели, принимался прогуливаться по дому в поисках всего, что можно продать или обменять, и с успехом это находил.

– Совсем?

Ответом ему было долгое и суровое молчание.

– Зачем я вообще говорю это тебе? – ожила наконец она. – От вас, богатеев, так и тянет проблеваться.

– Я не богат.

Она полоснула его злобным, гневным взглядом, точно влепила пощечину.

– Мните себя королями мира, но отбери бумажки, и вы беспомощнее младенцев. Паразиты! Вы все мерзкие паразиты, которые тянут соки из таких, как мы. Деликатесы поизысканнее, замки побольше, машины побыстрее – и вам все мало…

– Богат мой отец, – совсем тихо, невпопад добавил он.

– …Ваши жалкие душонки разлагаются от скуки и вседозволенности. Но для того, чтобы продолжать упиваться к себе жалостью, нужна хорошая жратва и крыша над головой, а у меня нет денег, нет диплома, нет помощи – ни черта нет!

– Ты не представляешь, чем я за это расплачиваюсь.

– Ах да, твой папочка-тиран заставляет тебя учиться и работать – какая ужасная трагедия. Хоть в петлю лезь!

– Все гораздо сложнее.

– Да уж, куда мне понять.

– Я не заслужил всего этого дерьма только потому, что у тебя плохое настроение.

– Ты не видел еще и капли этого дерьма!

– Ты, что ли, видела?

– Иди-ка ты на хуй, – огрызнулась она и вылетела в коридор со стремительностью ракеты, но потом ее лицо светлым пятном показалось в проеме. – Выметайся!

– Чего?

– Из комнаты – вон!

Она долго возилась с замком, но все же закрыла двери, а после молчаливой тенью уплыла в свою палату. Как жаль, прости, вернись – крутилось у него на языке, но он промолчал – слова застряли в горле. Он так и уснул, не зная, не понимая, что должен был сказать, но винил себя в том, что ничего не сказал. Плохо спал, ворочался, проваливался в сон, но тут же подскакивал, все прокручивал прошлый вечер в голове.

За завтраком он клевал носом, лениво размазывая кашу по тарелке. Фиби не села с ним за столик, даже не посмотрела на него – от нее тянуло неизбывной печалью и безнадежностью.

Гость прибыл после собрания. Майкл насторожился – никто, кроме Эда, не приходил в такое раннее время. Генри стоял у окна, спрятав руки в карманы пальто. Майкл не видел его лица, но спина была напряжена. Когда он прошел в комнату, Стайн обернулся и смерил его оценивающим взглядом.

– Неплохо выглядишь, Парсонс.

– А вот вы как-то не очень.

Генри согласно кивнул, позволив себе горькую усмешку, и Майкл ощутил его непривычную доброжелательность и расположение, отчего ему почудилось, как руки Стайна снимают ту неподъемную плиту, что давила на грудь и теснила сердце, – тяжесть того вечера и невозможность вспомнить его. Он едва не кинулся к нему в объятия, увидев знакомое лицо, чтобы рассказать все то, что мучило его последнее время, но плита вмиг обрушилась на него снова, когда Генри, без прелюдий и объяснений, безжалостно вынул из кармана фотографию и бросил ее на столик у кресла. Майкл сел и взял ее в руки.

– Так вот же они. Мои вещи! Те, о которых я говорил. «Фауст» – Фред был одержим идеей продажи души, бинокль – мы наблюдали за птицами. Перочинный нож – это первый нож, который он мне подарил.

Он откинулся на спинку кресла, ощутив, как по телу проходит волна облегчения – все же что-то он помнил, и это что-то оказалось правдой.

– Вообще-то, – смутился он, – отец запретил мне с вами говорить. Но я готов, если вы пришли, чтобы извиниться, – строже отметил он, кольнув Генри взглядом.

Стайн снисходительно вскинул брови, и Майкл тут же поджался от его цепко-хладнокровного выражения лица.

– Это не значит, что я тебя больше не подозреваю.

– Где вы взяли эту фотографию?

– Мне отдали ее.

– Кто же?

– Не притворяйся. Ты знаешь.

– Если вы не заметили, то уже больше месяца я торчу здесь, – вспыхнул он. – И это не преувеличение – отсюда нет выхода. Ясно вам?

– Да, бедняжка, кафельный Алькатрас, – произнес он пренебрежительно-насмешливым тоном, как порой делала Шелли. – Грейс Лидс, – добавил наконец он.

Сердце Майкла затрепетало. Только не она, не втягивайте в это ее.

– Она, как и ты, утверждает, что вы не близки, но очевидно, что вы оба врете. Медсестры говорят, она приходит.

– Это ничего не доказывает.

– А я тебя не обвиняю. – Стайн устроился в кресле напротив, сбросив с ног полы плаща и уперев локти в колени. – Ну так что?

– Мы не общались с Грейс, пока Фред был жив.

– Почему?

– Фред заботился о ней, а я уже тогда был… – Он не продолжил, прикусив губу с внутренней стороны.

– Твой Фред кажется очень интересным юношей.

Майкл потупил помутневший от воспоминаний взгляд на ботинки Стайна: старенькие, но старательно начищенные. Он так и видел, как Генри, сидя в подтяжках на краю скрипучей кровати, натирал их щеткой, но сам не помнил, когда в последний раз чистил свои ботинки (в Лидс-холле?) – если он возвращался домой, утром они всегда были чистыми, словно у него имелся эльф, о наличии которого он никогда не задумывался.

– Кто бы вам что ни наплел, мы с Фредом были друзьями. А потом… перестали. Это жизнь, так бывает.

Генри откинулся на спинку кресла, едва сдержав смех, так глупо и по-юношески поучительно это прозвучало, и сам Майкл, тоже поняв это, ощутил, как вспыхнули кончики ушей.

– Бинокль. Вы наблюдали за птицами. Он водил тебя в чащу Лидсов?

– Да.

– Зачем?

– Она была его местом силы. Он хотел, чтобы я тоже это почувствовал.

– Если Мэри мертва, а так и есть, то ее тело покоится в чаще.

– Вы не можете этого знать, – просипел Майкл, четко ощутив желание нюхнуть или хотя бы сделать глоток чего-нибудь покрепче: виски, рома, текилы – да неважно. А теперь у него еще и сигареты отобрали – ну что за свинство!

– Я знаю, Майкл. Ворота были заперты. Она не открывала их, перелезать тоже не стала бы, да и вряд ли смогла бы, учитывая ее физическую подготовку. Она собиралась вернуться домой на каникулы, так что у нее не было нужды убегать. Значит, ее кто-то увел или, что более вероятно, вынудил уйти, убил и закопал. Поэтому я спрашиваю тебя и хочу услышать честный ответ: Фред водил тебя в чащу?

– Да.

– Ты знаешь те места?

Майкл сглотнул.

– Не так хорошо, как он, но да.

– Ты бы смог ориентироваться в ней без чужой помощи?

– Мне не нравится этот разговор. – Брови воинственно сошлись к переносице. – Я не обязан говорить без адвоката.

– Мне тоже, – бросил Стайн с профессионально-холодной выдержкой, которая порой проскакивала в нем. – Отвечай!

– Я… я не…

Прервав бессвязные оправдания, в палату ворвались переполошенные медсестры во главе с внушительной Салливан, и та, на удивление Майкла – отец точно ей доплачивал, он это не выдумал, – встала на его сторону и настоятельно попросила Стайна покинуть комнату, прикрывшись нестабильным состоянием пациента, которое могло бы пошатнуться еще сильнее от разговоров о пропавшей девочке. Стайну ничего не оставалось, кроме как схватить фотографию и, спрятав ее в карман, зашагать к выходу.

Салливан приказала дать ему таблетки раньше обычного, и он погрузился в странное состояние отрешенности, сидел в общей комнате, то клюя носом, то глупо перелистывая страницы вчерашней газеты, – Грейс нашла фото, он спасен (почему не сказала?) – но внутри у него все так же зудело и пекло. Он повернулся и посмотрел на пустующее место, где обычно отдыхала его тень. Отложил газету и вышел.

– Майкл, ты куда? – остановил его голос Кейси в проходе. – В туалет можно только по очереди.

– Фиби давно нет…

Лицо Кейси оставалось все таким же доброжелательным, но что-то в нем изменилось, надломилось, и она нервно вскочила, быстро проследовала по коридору к туалету. Майкл засеменил следом. Среди кафеля – никого, кроме воющей в углу Фуди.

Они поспешили в палату – днем они запирались, но только не для Фиби с ее навыками и ключ-кольцом. Кейси открыла дверь первой – что-то мешало войти – духота, пахло тоской и одиночеством, точно последние несколько лет здесь жила немолодая одинокая женщина. Кейси не успела толком ступить внутрь, как из ее рта вырвался не крик, но полувздох. Она стянула с ручки узел, сделанный из лоскута простыни – безвольное тело осело на пол, – и проверила пульс.

– Возвращайся в общую комнату, – отчеканила она непривычно строго.

– Кейси…

Она полоснула Майкла взглядом – от вежливости не осталось и следа. Это была Кейси, реальная Кейси. Пряди змейками выбились из прически, глаза налились кровью.

– Прошу, Майкл. Тебя не должно здесь быть, иначе я потеряю работу.

Он плыл по белому коридору, едва различая дорогу. Бесформенной массой растекся в кресле, уставившись в пространство, провалился в бездну непонимания под мерные звуки здешней жизни: бормотания, шепотки, скрипы, шорохи. Его мысли походили на выброшенную газету, перекатываемую по закоулку слабым ветром. Он уловил костюм Салливан, окруженный стайкой медсестер. Сердце у него было тяжелым, едва не лопалось. Он должен заплакать. Закричать. Чтобы все узнали: его тень навсегда исчезла, покинула его. Но он все несся посреди дурмана, соскальзывал в искаженное забытье, лавируя между губительно жуткими облаками с картин Арт ван дер Нера. Оцепенение. Правильным словом было «оцепенение». Безвольные руки на полу. Подстреленный лебедь.

По вечерам он все так же выходил из комнаты – одинокий силуэт во мраке – и смотрел на зазор между полом и дверью.

Свет потух.