Этой ночью Фред стоял в дверях спальни Грейс. Она молила его лечь рядом, обнять ее, утешить, но он не шевельнулся, а утром совершенно искренне утверждал, что не покидал своей комнаты. Разве у нее были причины ему не верить? Она положила Библию и фотографию матери на прикроватный столик, но, проснувшись, не смогла их найти. Жизнь расползалась перед глазами, и порой Грейс теряла связь с собственным разумом.

Фред служил ее единственным проводником в реальность, но не мог сопровождать ее вечно. Чтобы сохранить рассудок, Грейс начала вести дневник – писала между строк в своей любимой книге «Алиса в Стране чудес» – ни отец, ни брат никогда не стали бы искать ее тайны там. Заполняя пробелы между мыслями Кэрролла своими, Грейс ощущала опору, с помощью дневника пыталась удержать себя на земле. Первую страницу она посвятила дню смерти Полли. Ее похоронили в чаще Лидсов. Отец приказал Грейс собственноручно вырыть могилу, которую она отметила камнем – самым большим, что нашелся поблизости.

В день перед испытанием чащей она описала, как все будет происходить, и пришла в немое отчаяние, но, поставив точку и спрятав книгу под матрас, почувствовала, как по телу полилось желанное облегчение: что бы она ни делала, как бы ни сопротивлялась и ни убегала, это произойдет. Она устала плакать. Устала молить. Устала уставать. После смерти Полли в ней что‐то изменилось, безвозвратно надломилось.

В тот вечер близнецы спустились в гостиную и молча ожидали у камина, свет пламени растягивал тени по стенам, бликовал на старых полотнах, освещал бледные лица. Оба сохраняли хладнокровие, но у Фреда получалось лучше. Филипп устроился в кресле и произнес молитву, а после подбросил монету номиналом в два пенса. Нередко прибегал к этому способу, вверяя судьбу в руки Господа. Лев на реверсе – Фред, Елизавета Вторая – Грейс.

Лев.

Грейс мысленно выдохнула, после чего ее обвила вина, холодная, липкая и удушающая, словно змея.

Отец и Фред покинули дом молча. В темноте спальни Грейс дрожала, сидя у окна, не в силах уйти или хотя бы заплакать, прощаясь с их удаляющимися силуэтами. Нить, связывающая ее с братом, натянулась и оборвалась внутри нее, как струна скрипки. Фред великолепно играл на скрипке. Конечности похолодели. Через щели в раме в комнату просочилась прохлада осени.

Когда отец вернулся, Грейс зажгла свечу и поставила на подоконник рядом с собой. Фред не увидит света из глубины чащи, но сможет сориентироваться, когда покинет ее. Она редко беспокоилась за брата – не было нужды, однако в ту ночь, охваченная лихорадочным трепетом, не сомкнула глаз. Спустя девять месяцев, проведенных в одной утробе, а потом еще десять лет бок о бок она ощущала его тело как свое собственное, и впервые в жизни он уходил в неизвестность в одиночестве.

Фред вернулся домой с рассветом, прихватив с собой бурю: из чернильно-лиловых туч брызнули тяжелые большие капли, первый отблеск молнии разрезал бархатную гладь неба пополам, точно расколов надвое, и оттуда показался белесый свет, на миг осветивший комнату. С опозданием грянул и гром, отозвавшийся в обширных владениях Лидсов, сотрясающий чащу, дома, поля и все естество Грейс, но она не противилась буре, не пряталась от нее, мысленно благодарила силы природы за такое нужное в ту ночь снисхождение, милость к брату. Начнись шторм раньше, и Фред ни за что бы не выбрался из чащи так скоро.

– Это изменит тебя, – прошептал он, пробравшись к ней в спальню под шепот дождя, силы которого почти иссякли; легкие тени лились по стене. Глаза Фредерика, два светящихся ларимара, горели безудержным блеском. Грейс впервые видела его таким взвинченным и возбужденным, таким небезразличным к чему-то. Отложив щетку для волос, она подняла голову, их глаза встретились в зеркале, но этого было недостаточно. Грейс устроилась на кровати, приложила ладонь к его щеке, проведя по ней с трогательной нежностью.

– Что ты видел?

– Чаща всем показывает разное. То, что они хотят видеть…

– Или то, чего боятся больше всего на свете. Что же ты увидел?

– Божество.

Грейс вскочила и подошла к шкафу в приступе безудержной деятельности и плохо скрываемой обиды. Зачем? Зачем Фред так играл с ней? Она сняла сорочку и переоделась в шерстяное платье, оказавшись на несколько минут совершенно обнаженной. Ранее между ней и Фредом никогда не было преград, но в тот день это показалось неправильным, словно она пыталась уместить куб внутри шара – углы раздирали его. Грейс оделась быстрее обычного, неловко натянула колготки.

– Не смотри, – шепнула она.

– Я не смотрю.

Она обернулась и, увидев лишь его темную макушку, порозовела от стыда за свою злобу, хотя еще секунду назад готова была поклясться, что чувствовала, как его взгляд блуждал по коже. Реальность снова расползалась лоскутами.

– Прости.

Она подошла ближе, прижала его голову к своей еще плоской груди. Ее любовь к нему была такая беззаветная и всеобъемлющая, что однажды она могла бы разорвать ее тощее тельце. Она не помещалась ни в сердце, ни в душе. Ее брат. Часть ее самой. Очень большая часть. Она испугалась за него гораздо больше, чем могла выразить. Она боялась, что время, подобно чаще, разделит их, отдалит друг от друга безвозвратно. Он вырастет, она – тоже. У него будет девушка, жена, возможно, дети. Он уедет, у него впереди светлое будущее, у нее – нет. Они больше никогда не будут засыпать вместе, грея друг друга обнаженными телами. Она больше не сможет прижать его к своей груди и прижаться к его.

Он поднял голову.

– Никогда. Я приму смерть только от твоей руки.

Так оно и было.

Она провела рукой по его волосам. Лишенный способности ощущать запахи и вкусы, он не знал, и она не говорила ему этого, но он пах металлом, пах кровью. Ее мутило, но касаться его было так приятно, ощущать его рядом с собой было подобно сну на облаке: можно упасть, но лучше так, чем спать на жесткой кровати. Она поцеловала его в кончик носа, в лоб, в висок. Заботилась бы о нем вечность. Это была бы хорошая жизнь.

Тем вечером Грейс спустилась в гостиную в одиночестве. Под внимательным, суровым взглядом отца сердце застучало быстрее, она повернула голову влево в поисках поддержки, но встретилась лишь с пустотой – привычка оглядываться, цепляться за брата вплелась в ее сознание и характер.

– Чаща Лидсов – это место в северной части Суррея, где когда-то жили и хоронили. Она не подвластна логике, ее нужно почувствовать. – Кроме его голоса ничего не осталось. – Этот лес – сосредоточение животного и дикого, которое есть в каждом из нас, и мы должны уметь подавлять это. Поэтому испытание чащей – один из главных этапов вашего взросления. Переход на иную ступень – победа над животной сущностью. Ты понимаешь?

– Да, – ответила она, прикусив щеку, чтобы он не слышал, как у нее стучали зубы. Хладнокровие, к которому она стремилась, дало трещину.

– Эти земли принадлежат нашей семье – мы должны знать, чем владеем, иначе не сможем этим управлять. В эту ночь ты поймешь. – Он многозначительно затих. Все погрузилось в звенящую тишину. Грейс показалось, что она ненастоящая, двухмерная, как изображение на картине. – Я завяжу тебе глаза и проведу в одно из тех мест, где ты прежде не была.

Грейс сглотнула. Горло саднило. Нет, все же она настоящая. И ей некуда бежать.

Филипп еще немного помолчал, а после достал из кармана брюк черную атласную ленту и повязал, оставив Грейс совершенно слепой.

Накрапывало. Ветер щипал щеки, забирался под подол платья. Они шли в тишине и мраке ночи по дорожке через сад. Грейс столько раз бывала здесь, что с легкостью прошла с завязанными глазами: справа оранжерея, отец построил ее для Софии – она любила ухаживать за цветами. Издалека, прямиком через ночное дыхание, доносился еле уловимый скрежет ворот, словно цепи чудища, что готовилось ее поглотить.

Луговая трава щекотала ноги. Филипп вел ее быстро, не останавливаясь и не замедляясь. Стебли полыни льнули к ногам, обнимали лодыжки, прощаясь с ней навсегда, – знали, что она не вернется прежней.

В чаще стеблям и веткам дружелюбие было чуждо – они безжалостно полосовали, хватались за подол платья, пытались притянуть ее к себе навечно. Грейс слышала, Грейс слушала, старалась выхватить звуки, ниточки к спасению, однако лес спал мертвым сном: ни пения птиц, ни шороха белок, ни шелеста листьев. Лишь треск веток под ногами. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось и хрипело в ушах.

Выхватив мерное журчание ручья – единственный признак жизни в черной пустоте, – Грейс немного воодушевилась, хотя они с отцом все продолжали шагать в тишине, свернули на тропку, усеянную еловыми и хвойными иглами. Эта часть леса молчала пуще прежней, здесь боялись хрустеть даже ветки.

Грейс резко остановилась – что-то нежное, хрупкое под ногами. Отец увлек ее дальше. Землю, точно ковром, устлало мягкое облако. Это были… цветы? Грибы? Во время совместных вылазок в лес отец рассказывал им о растениях, деревьях и цветах, которые встречались на пути. Большинство из них не представляло смертельной опасности, но самые причудливые, яркие и странные – эти могли нанести серьезный вред.

Отцовская рука разжалась, и Грейс осталась в бескрайнем пространстве в одиночку. Ее выпустили в открытый космос, опасный и необъятный, обрубив веревку. Не снимать ленту – лучше не видеть – спрятаться под веками, но прятаться вечность не было никакого толку. Нужно выбраться. Тугой узел на затылке не поддавался – пришлось стянуть ленту, и та повисла удавкой на шее. Дуб-исполин возвышался над ней и всеми деревьями, уходя высоко в небо. В стволе образовалось дупло размером с человека.

«Это просто лес», – сказала она себе и продолжила повторять, как мантру. «Я была здесь сотни раз». Отец говорил, что пользоваться логикой в чаще Лидсов, а особенно ночью, – пустая затея, но Грейс все же запрокинула голову. Сориентироваться по звездам, но небо затянули тучи. Присев на корточки, оторвала один из грибов. Возможно, ей удастся понять местоположение с их помощью. Но эти грибы, липкие и холодные, она видела впервые – шляпка пульсировала черным. Грейс отбросила его в сторону.

Темнота неслась и кружилась. Кровь резко схлынула в ноги, когда Грейс встала, опершись ладонями в колени. Сердце екало, замирало, билось с удвоенной силой, дико стуча в груди. Земля уходила из-под ног. Зыбкость, чувство падения. Ужасающая пустота, словно в тоннеле, полой кости, где ее сопровождало лишь эхо. Тьма медленно надвигалась, накатывала волной. Платье прилипло к спине. Выпрямившись, она зажмурилась и с силой прикусила губу в попытке прекратить приступ.

Внезапно сзади послышались шаги. Она обернулась. Перед глазами расплывались множественные круги, как от камешка, брошенного в воду. Шаги приближались, но куда бы Грейс ни поворачивалась – никого. Она закрыла уши руками, кинулась к дубу – в его чрево, безопасное и спокойное.

Отчетливые шаги: не злые, легкая поступь. Грейс спрятала голову в коленях, обхватила себя, с силой зажмурилась и принялась молиться. Стать меньше, еще меньше, исчезнуть вовсе. Она дернулась, когда до нее дотронулись, вжалась в стенки дупла, ожидая, что ее утащат, но пальцы не хватали, не стискивали, не приносили боли – рука мягко провела по ее плечу и отпрянула.

Грейс подняла голову, стук сердца отдавался в ушах. Глаза женщины светились в темноте, как у кошки, ее белое, мраморное лицо сияло даже в безлунную ночь – святая с картины. Она выглядела все такой же молодой и здоровой, утонченной леди из прошлого в шелковых кружевах, такой же, как на фотографии, которую отец позволил хранить в ящике прикроватного столика, и Грейс пользовалась непривычной отцовской милостью, засыпая в обнимку со снимком, мечтая однажды обратиться хотя бы в тень этой красивой женщины.

Они с Фредом были близнецами, но все же брат походил на мать больше, чем она. В их прекрасных острых лицах и опасных глазах таилось что-то непостижимое и безмерно притягательное. Именно из-за этой схожести она так безрассудно любила брата, не имея возможности познакомиться с матерью.

Молодая женщина, вся в белом, протянула Грейс руку – луч света в бархате ночи. Вместе они прошли по ковру черных грибов и двинулись дальше, по мягкой тропинке из мха. Все стало выше, шире, светлее и дружелюбнее – совсем неопасным, но таким обволакивающе-глубоким. Силуэты, прячущиеся за деревьями, шорох и треск поблекли. Мать окружила ее защитным куполом, и пока они держались за руки, никто не мог причинить им вреда.

София с легкостью ступала босыми ногами по земле, не чувствуя ни холода, ни боли. Она принадлежала другому, более совершенному миру, и в ту ночь Грейс слилась с ним. У ручья они стали на колени. Белоснежная рука Софии разрезала гладь воды, а потом ласково коснулась лица Грейс. Воцарилась тишина. Мир перестал быть. Грейс взяла мать за запястье, прильнула щекой к ее ладони и глубоко вдохнула. Уловить ее запах, запечатлеть его в памяти.

– Почему ты ушла? Почему оставила меня? – шепнула она. Мокрые дорожки не успевали высыхать на лице.

– Я с тобой. Всегда. – Грейс слышала ее голос впервые. – Здесь, – рука коснулась лба, – и здесь, – дотронулась до груди.

Женщина испарилась, как облачко тумана, но туман в голове Грейс рассеялся. В груди крохотным, но ярким огоньком светилась надежда.