– Фигасе! – Фиби подалась вбок, взглянув на рисунок Майкла. – Пикассо гребаный.

– Он кубист и сюрреалист, а я реалист с примесью импрессионизма, – отозвался он в сдержанно-интеллектуальной манере ученика Лидс-холла, но, встретившись с язвительно поднятой бровью Фиби, порозовел, умолк и с болезненной педантичностью принялся вырисовывать ветви дерева, каждый листок, почку и зазубрину на коре, словно от этого зависела его жизнь – он нуждался в том, чтобы сделать что-то правильно.

– Ну, получается хорошо, – признала она спустя долгую минуту.

– Да нет, теряю навыки. А карандаши в комнату не дают, сама знаешь.

Поговаривали, что один из пациентов воткнул его в руку во время очередного припадка. Впрочем, в голове у Фиби тоже не хватало винтиков: как-то раз Майкл заметил, как она ковыряла руку ключ-кольцом от банки газировки. Они смотрели «Зеленую милю» в общем зале – хрип динамика, бледные лица, освещенные тусклым светом, сгустки в темноте, – и пока Коффи захлебывался слезами на экране, Фиби все царапала и царапала, бессвязно бормоча под нос.

– Какого хера? – шикнул Майкл.

– Мне нужно знать.

– Что?

– Что там внутри.

Он попытался отнять у нее открывашку, Фиби увернулась, впилась в руку зубами, но медсестра в компании санитаров уже маршировала в их сторону.

– Мне нужно увидеть, – шептала она в каком-то больном исступлении, кричала, плевалась, вырывалась, пока ее уводили, схватив под локти. После этого она еще сутки ползала, одуревшая от лекарств, точно ее мир сузился до мрачного тоннеля. К счастью, успокаивалась она так же быстро, как и взрывалась, и зла держать не умела.

– И то правда, – усмехнулась она, возвращая Майкла из воспоминаний, – твои напорты хрень полная, похожи на…

– Тебя! – съязвил он и в отместку окинул снисходительным взглядом ее рисунок в стиле «палка-палка-огуречик». – И это называется натюрморт, – добавил он, и Фиби поджала губы, в желтизне ее глаз мелькнули зеленые крапинки непонимания. – Эта штука, когда мы рисуем яблоки, вазы и всякие вещички, – натюрморт.

– А женщины?

– Что с ними?

– Ну, вы считаете нас своего рода вещью. Особенно когда мы голые. Тоже натюрморт?

– Нет, это ню. И там голые не только женщины.

На арт-терапии им предоставили полную свободу выбора, но с условием: отразить видение будущего. Майкл вспомнил о дубе в чаще Лидсов, о том самом, с большим дуплом, откуда росли причудливые грибы. В тот день, каким бы странным и страшным он ни был, Майкл понял, что у него не все потеряно, и хватался за эти воспоминания, жаждая силы и стойкости, как у дерева, и немного рассудка и хладнокровия, как у Грейс Лидс. Вот только ее он не решился нарисовать при всех, ни обнаженной, ни одетой. Вот бы вернуть старый альбом, чтобы видеть ее хотя бы на бумаге, думал он.

Все давно разошлись. За столом сидела лишь Фиби и, порывисто смяв свой лист, взяла новый.

– Эй, полегче там! – крикнула старшая медсестра, следившая за ними со своего поста в коридоре. – У нас тут бумага не резиновая. И чего развалились? Давайте поживее!

– Развалились, – буркнула Фиби себе под нос. – Да как же развалились? Вот, сидим.

Майкл хмыкнул, устремив взгляд куда-то в пространство, и ощутил вялое безразличие, окружившее его приятным перистым облаком. Солнечные лучи – такое редкое осеннее солнце – причудливым образом отражались от поверхностей, задорные зайчики плясали по потолку и стенам.

– Как ты вообще сюда попал?

– Это было проще, чем кажется.

– А ты всегда такой?

– Какой?

– Королева драмы.

– Ничего я не королева драмы.

– Слушай, – она подалась ближе, – ты единственный, к кому приходят посетители. Прям местная достопримечательность.

– Просто проявление жалости.

– Я видела ту девчонку. Огонь! Хотя скорее лед…

– Это Грейс.

– Твоя девушка?

– Да… э-э, то есть нет… нет. – Голова вдруг стала легкой и неподатливой, как шарик, надутый гелием, стремительно уносящийся в небо. – Я бы хотел, но, думаю, она – нет.

– Рисовал ее в этом своем гню?

– Ню.

– Так рисовал или нет?

Он угрюмо покачал головой, и Фиби состроила снисходительно‐умильную гримасу, мол, ничего-то ты не понимаешь. Майкл призадумался. Да кто он такой, чтобы ее желать? Неудачник, склонный к агрессии и жестокости. Пропащий человек. Тень человека. Грейс же… само совершенство, черт побери. Зачем ей вляпываться во все это дерьмо? Он знал ее столько лет, но так и не осмелился толком поговорить. Не заслужил и ее мизинца.

– Ты совсем идиот, да?

– Хватит уже! Я и так попал сюда не от высокой самооценки.

– Может, это какое-то великое открытие, но я сегодня в хорошем расположении духа, мистер реалист, поэтому сделаю его для тебя: никто не приезжает в реабилитационную клинику в качестве визита вежливости. Ты что-то значишь для нее.

Он с деланым усердием склонился над рисунком, но так и не коснулся грифелем бумаги.

– Ты… ты правда так думаешь?

– Вы, мужики, и слона под носом не заметите. Конечно, я так думаю. Все так думают! И на твоем месте я бы не сидела тут битый час и не убивалась по ушедшим возможностям – у тебя их хоть отбавляй.

Она принялась за рисунок. Карандаш зашуршал по бумаге.

– А ты?

Она сжала челюсти.

– Не будем об этом.

– Почему? Было бы справедливо, учитывая, что я рассказал о Грейс.

– Этот мир вообще очень несправедлив.

Майкл закусил нижнюю губу в приливе внезапно накатившей неловкости, но все же спросил:

– Он такой же… как мы?

– Не твое дело, – огрызнулась она, но там, в зеленой пелене ее глаз, что-то болезненно дрогнуло, и ее злобный напор подтаял: – Он умер… – признала она едва слышно, одними губами. – Месяцами я глушила в себе это… а потом устала. Это как пружина, на которую давят слишком сильно и слишком долго – в итоге она отскакивает… прямо по башке.

– Так тетка тебя из-за этого закрыла?

– Да нет, плевать ей на мои чувства. Просто… у нее муж, дети – полный набор. Приличная домохозяйка. Ну, типа как из рекламы, а я – пятно на рубашке. И меня надо во что бы то ни стало вывести.

– А как же твои родители?

– Их давно нет.

Глаза Майкла пробежались по ее синюшному запястью, украшенному сеткой тонких шрамов, но только один из них был длинным и относительно новым. Фиби перехватила взгляд и натянула рукава.

– Было больно?

– Не так больно, как внутри. Почти не больно.

Она выдохнула натужный смешок и встала.

– Ты пыталась покончить с собой?

Она не ответила, подошла к столу, где все оставляли работы, и положила рисунок в общую стопку.

– Это называется «плагиат», знаешь ли.

Она тоже нарисовала дерево, оно ни капли не походило на то, что было у Майкла, но все же это было чертово дерево.

– Машина не плагиат велосипеда, хотя оба ездят. К тому же это мое желание – вырастить дерево. Разве плохо?

– Рядом построишь дом?

– Рядом будет моя могила.

– И это я королева драмы, – буркнул Майкл, выдохнув довольный смешок.

Фиби тоже улыбнулась, но безрадостно, как-то снисходительно.

– Три.

– Что – три?

– Я пыталась покончить с собой три раза, ты же спрашивал.