Полли больше не дышала.

Грейс сделала шаг и оказалась на ступеньке крутой лестницы, ведущей в подвал. Ей на голову словно надели не пропускающую свет ткань. Пальцы сильнее сжали занозистые перила, она ступала на ощупь. Старое дерево скрипело под ногами – каждая ступенька рассказывала свою историю. Отец спустился следом, и пространство тусклым светом осветила лампа, которую он держал в руках. В нос бил запах плесени и сырости. Посередине стоял стул, на который Филипп жестом приказал сесть, а после прошел вглубь и вернулся со шпагатом, скрученным в колесо. Он привязал ее щиколотки и запястья к ножкам и спинке.

– Ей было плохо. Очень плохо… – проговорила Грейс. – Я не хотела ей зла. Я не хотела…

С трудом, но он все же мирился с ее неуступчивостью, тягой к бунту – и втайне даже взращивал их, считая полезными, в то время как ее мягкость, небезразличие к миру виделись ему обнаженными до неприличия.

– Я говорил тебе, Грейс, говорил не делать этого. Перечить воле Господа – большой грех.

– Ты не учил нас бессмысленной жестокости. Позволять ей мучиться было бессмысленной жестокостью.

– Замолчи! – Он укоризненно выставил указательный палец. Его выдержка дала трещину, и ее заполнил гнев.

Он расправился с веревкой, в очередной раз проверил крепость узлов – было не пошевелиться.

– Не пытайся освободиться – упадешь, и крысы заползут на лицо. Я видел тех, кто оставался без носа после подобного столкновения.

Ступеньки снова заскрипели, но на этот раз в их звуках слышалась мольба и даже отчаяние. Свет удалялся вместе с Филиппом. Подвал погрузился в темноту. Молить и кричать не было толку, но стойкость и хладнокровие тоже потеряли смысл. Грейс разрыдалась. Слезы солеными дорожками спускались в рот, текли по подбородку, шее.

Все растворилось в темноте. Она тоже хотела раствориться, разлететься на тысячи частей, исчезнуть. Сердце бешено колотилось, подскакивало, как клавиша, которую резко зажимали и так же резко отпускали. Звуки заострились, обретя пугающую четкость: где-то в глубине подвала капала вода, поскрипывало дерево старых шкафов – дом жил своей жизнью. Грейс зажмурилась – темнота будет ее выбором, но, даже избранная ею, она тревожно ухала, расходилась кругами под веками, спичка с чирканьем вспыхивала и тут же гасла. Чернее черного.

Грейс обещала себе молчать и держала слово, пока топот маленьких лапок раздавался позади нее, но, когда они забрались на ее ноги, изо рта все же вырвался крик, что обжег внутренности. Казалось, он разнесся по всему поместью, по всему Суррею, раскололась даже темнота, но его никто не слышал.

Не слышала его и Агнес Лидс, приехавшая в тот вечер погостить в Лидс-хаусе на Рождество. Когда она прибыла, Грейс ее не встретила, как обычно. Филипп поведал ей историю об убийстве Полли. Дрова трещали в камине, стрелки часов отбивали уже знакомый ритм. Агнес наблюдала за языками пламени в тщетной попытке справиться с замешательством.

– И что же ты будешь делать? – спросила она.

Его лицо оставалось непроницаемым, переливалось всеми оттенками оранжевого.

– То же, что делал прежде. Воспитывать детей в строгости и вере.

Агнес знала, что Филипп использует нестандартные методы воспитания, но о его теории выживания не имела понятия. Его вера пугала ее. Жизненный опыт Филиппа, сквозивший горечью утраты, сыграл с ним злую шутку, и теперь он высокомерно воспринимал всех вокруг сущими детьми.

– Ничто не появляется из ниоткуда. Не думаешь ли ты, что Грейс стоит показать психиатру? Ей всего девять. Еще не все потеряно…

Глаза Филиппа гневно сверкнули. Агнес – плод чрева другой женщины, не его матери, но он любил сестру, при этом считая, что ей тоже не помешало бы воспитание согласно его теории. Все ее эмоции и чувства отражались на лице, подсвечивались, как неоновые вывески магазинов в ночи, сбивая его с мысли, будто в комнате одновременно играла музыка разных жанров.

– Ты же знаешь, что они сделали с Софией…

София Лидс умерла при родах; шизофрения, сопровождаемая депрессивными эпизодами и острыми периодами беспричинной агрессии, слуховых и зрительных галлюцинаций, окрасила ее судьбу в мрачные тона. Треть жизни она провела в психиатрических лечебницах, а остальную – взаперти. С ней работали лучшие психиатры Англии, но ничего не помогало. Филипп считал, уже не отличая правду от вымысла, что ее убила психиатрия – превратила его жену в тень. Не в сверхчеловека. Не в человека вовсе.

– Я не позволю им сделать то же самое с Грейс и не позволю судачить о ней у нее же за спиной. Никто не должен знать о том, что случилось.

Агнес устроилась в кресле – ноги не держали. Огонь в камине осветил ее побледневшее лицо, заиграл бликами в волосах.

– Филипп, где Грейс?

– Наказана. Полагаю, это выбьет дурь из этой непослушной девчонки.

– Если Грейс унаследовала болезнь матери…

– Я воспитаю ее правильно, и никакая болезнь мне в этом не помешает.

– Филипп, ты спросил ее, зачем она убила Полли?

Молчание.

– Ты спросил, что она чувствует? Это была ее воля? Она никогда не рассказывала тебе о голосах в голове?

Филиппа ставил в тупик контраст между ними, как и поверхностные суждения Агнес, ее искаженное восприятие, все то же неравнодушие, которого он и сам не был лишен, но его замыслы, как сверхчеловека, обрели иную форму, смотрящую дальше месяца и даже года, ту, что, вопреки предубеждениям и страхам сестры и общества – он верил в это, – в итоге спасет их семью.

– В последнее время она вела себя непоседливо, проявляла беспричинную жестокость по отношению к другим детям?

Тишина.

– Или, напротив, была замкнутой и отчужденной? – Она выдохнула. – Ну же, Филипп, помоги мне помочь ей.

Грейс как раз находилась в том возрасте, когда на поверхность личности могли всплыть первые признаки заболевания, как когда-то у Софии и их отца, но тот точно так же пренебрегал помощью врачей, превратив жизнь матери Филиппа, а после и матери Агнес в сущий кошмар.

– Знаю, тебе больно это слышать, но Грейс могла унаследовать болезнь. Детская шизофрения – редкое, но очень опасное заболевание. В случае раннего проявления распад процессов мышления происходит быстрее и…

– И превращает человека в инвалида. Знаю, я же врач. – Его лицо исказила снисходительная гримаска – привычный ответ на все ее стенания.

В отличие от всех Лидсов, сирот при живых родителях, в фундаменте ее жизни был этот краеугольный камень – ее мать, некогда учительница Филиппа, а потом и его мачеха, ни капли не знатная, но исполненная редкой добродетели, чуждой потомственным аристократам. Именно поэтому, несмотря на любовь к сестре – любить ее, честную и самоотверженную, было очень просто, – Филлип не признавал ее частью рода. Ее рождение, а теперь и существование были живым свидетельством нарушения клятвы, которую когда-то принес его отец.

– Ты должен думать здраво.

– Я всегда думаю здраво. Я воспитываю детей в вере и строгости. Я сделаю все правильно, и Грейс вырастет полноправным членом общества.

Филипп зашагал к выходу, чтобы приказать подать ужин пораньше, но вопрос Агнес вынудил его остановиться в проходе.

– Филипп, где Грейс?

– Там, где ей полагается сегодня быть.

– И где это?

– В подвале. С глупыми и примитивными существами, каким я не позволю ей стать.