Время раскалывалось, тянулось, ползло безбожно медленно. Однообразная пелена будней. Завтрак – семь тридцать, групповая терапия в малой комнате отдыха – около девяти, обед – двенадцать, арт-терапия – час или, может, два. Стенания и крики – круглосуточно. Вероятность совершить ошибку сведена к нулю. Но как они будут справляться, когда двери клиники закроются за их спинами? Что они будут делать? Звереныши, вырванные из дикой природы. Они не умели жить вне белых стен. Их просто заклеивали, как разбитые вазы, и отправляли обратно. Но разбитая ваза и целая – не одно и то же. Вазы и люди – тоже. Так нельзя поступать!

Тот день ничем не отличался от предыдущих. Ни лучика среди пожелтевшей кроны, вымокшей и превшей во влаге дождя. На завтрак дали яичницу – унылый желтый. Фиби жевала с неохотой. После – немного свободного времени у телевизора или за чтением газет. Майкл ждал, что снова напишут об исчезновении Мэри Крэйн, но с каждым днем информация о ней таяла, как и надежда найти ее тело.

Во время арт-терапии пациенты собирали оригами из старых газет. Майкл сложил несколько синиц и одного фламинго. После ужина все отправились в большую общую комнату, на проекторе показывали Форреста Гампа, колонки хрипели. Жизнь – как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется.

– Майкл… Майкл… – Его легонько тронули за плечо, выдернули из дремы, и он обернулся. Кейси – самая молоденькая медсестра и самая добрая, еще не покрывшаяся панцирем безразличия и злобы. – К тебе пришли.

– Мне запрещены посещения, – дежурно отозвался он. Ему нужна была эта мысль. Запрет. Он хотел верить в существование запрета.

Лицо Кейси просветлело.

– Я спросила у Салливан. Уже можно.

Майкл бросил взгляд на освещенный сизым мерцающим светом профиль Фиби, чтобы убедиться, что она тоже все это видит и слышит, но та лишь хмыкнула, дернув плечиком, – по крайней мере, ему не померещилось.

Кейси – еще не отравленная мраком больницы – часто сообщала Майклу совершенно обычные новости таким вдохновенно-восторженным тоном, словно приглашала на вечеринку «Оскара»: «Пора выходить в общую комнату», «Салливан ждет тебя в своем кабинете через пять минут», и он привык к этому тону, но теперь, когда новость в самом деле была важной, он растекся лужицей по полу. Стены коридора, по которому вела его Кейси, расплывались, сжимались, флуоресцентный свет придавал происходящему болезненный, тревожный оттенок, словно его вели в морг на опознание трупа. Своего собственного. Он едва держался прямо, к горлу подкатывал ужин: жесткая фасоль и рыба с костями – отвратнее не придумаешь. Кейси распахнула дверь в малую комнату отдыха, где обычно проводили общую терапию, и жестом попросила его пройти. На этот раз стулья также стояли кругом, но занят был лишь один.

– Двадцать минут, – сказала Кейси.

Грейс Лидс встала и натянулась как струна – черствая, холодная, прямая, что королева на монете. Он отшатнулся, сердце едва не рвануло из груди. На Грейс была форма Лидс-холла: пиджак с нашивкой, кипенно-белая блузка, серая юбка – призрак из прошлого. Если бы только кто-то знал, как часто он представляет свою голову под этой юбкой и эти запястья, связанные недостающим галстуком, его бы никогда не выпустили за порог клиники.

– Ты здесь?

Он хотел коснуться ее просто для того, чтобы удостовериться в этом, или хотя бы провести по стулу, где она сидела, ощутив призрачное тепло. Она приходила к нему во снах так часто, что он не удивился бы, если бы и это оказалось сном.

– Хотела убедиться, что ты в порядке… Ты в порядке?

Майкл оценил ее вопрос, пусть и дежурный, но она произнесла его с особенной интонацией. Все же порой дежурные вопросы бывают очень к месту. Он не ответил – она застала его врасплох, даже в темной школьной форме Грейс была белая, воздушная, омытая светом. Ей не все равно? Разве ей не все равно?

– Нет. – Горькая усмешка. – Не в порядке.

– У меня на самом деле всего один вопрос, – призналась она и, выйдя из круга, оперлась на спинку стула. – Почему?

Майкл прошел ближе и повторил ее позу.

– Ты хоть представляешь, сколько на него может быть вариантов ответа?

– Почему ты сделал это с собой?

Он замер, удивившись тому, что она вообще спросила об этом – спросила о нем. Никто никогда не спрашивал о нем. По крайней мере, не для того, чтобы узнать правду. Ту правду, что поедала его изнутри, превращая в того, кем он так отчаянно не хотел быть.

– Я мог бы сказать, что не хочу жить. Но это не так. Что я никого не люблю и готов уйти. Но это тоже не так. Поэтому, если ты хочешь честный ответ, то у меня его нет. – Он перешел к другому стулу, а потом еще к одному, чтобы медленно подобраться к ней, но она тоже не стояла на месте. – Я ждал тебя. Я столько дней ждал тебя. Я потерял им счет…

– Я не знала этого.

– Я написал тебе письмо. Разве ты его не получила?

– Нет.

Он подозревал, что Эд не передаст его. Это осознание даже не кольнуло его. Почти.

– Меня надолго закрыли. У меня… – надавил он на веки. – У меня нелады с башкой.

– Я догадалась.

– Боишься?

– Нет.

И она не боялась. Ни капли. Он был болезнью и мраком, преступлением и неуравновешенностью – всем, от чего нормальные люди обычно бежали, желая укрыться. Майкл представил любую другую девушку, пересекающую двери клиники: минует дверь за дверью, вдыхает запах чистящих средств, подгоревшей еды и лекарств, морщит носик в презрении, вздрагивает от криков, пугается из-за решеток на окнах. Например, Амелия Карсон – очаровательное лицо, но, господи, вместо души у нее не было даже камня – она пришла бы разве что под дулом пистолета и сказала бы, что ему срочно нужна помощь. Тебя привязывают? Накачивают таблетками? Ну ты и псих, Майкл Парсонс. Грейс все понимала, но не боялась.

– Дашь мне свой номер? – Как звонить? Неважно. Он стремился увеличить количество ниточек, что объединяли их.

– У меня нет телефона.

– Почему?

Майкл никогда не видел Фреда с телефоном в руках, и, пожалуй, если бы перед ним предстала подобная картина, то он бежал бы с криками вон, как зрители «Прибытия поезда» [53] из зала кинотеатров. Таким образом Фред поддерживал и усиливал свою таинственность и непостижимость, но у Грейс не было такой надобности – она и без того походила на Мону Лизу: бледная улыбка, числа в глазах, которые могли значить что угодно.

– Отец говорил, что человек, знающий о технологиях, но намеренно отказывающийся от них, всегда победит того, кто от них зависим.

– Победит в чем?

Филипп Лидс очень трепетно относился к современным веяниям и всеми силами их избегал, вероятно, именно поэтому в стенах Лидс-холла так и не установили камеры, компьютеры можно было использовать только в учебных целях, а мобильные – лишь по выходным в строго отведенные часы.

– Пообещай, что будешь приезжать, хотя бы иногда, – продолжил Майкл. – Эд говорит, что частые посещения запрещены, но я знаю, он придумал это просто потому, что никто не хочет ко мне приходить.

Она не ответила, но он чувствовал, что она придет снова. Ему нужно было в это верить. Господи, Грейс, приди снова.

– Я принесла тебе письмо.

– От кого?

Грейс приподняла брови, мол, неужели не знаешь. Он выдохнул ужас разочарования. В самом себе. Он обещал заботиться о ней, а сам… Должно быть, Кэти сейчас сама не своя, потерявшая последнюю, и без того вялую, опору.

– Где же оно?

– Мне не позволили ничего передать. Но если ты подойдешь ближе, я расскажу, что там было написано.

Просить дважды не пришлось. Грейс встала на цыпочки, приложила руки к его груди и шепнула, щекоча его кожу своим дыханием:

– Я верю в тебя. Я жду тебя. Я люблю тебя. – Он блаженно зажмурился, перестав дышать, втайне надеясь, что она кое-что присочинила от себя. Ее тепло. Запах леса. В чаще очень красиво осенью. – Кэти.

Она отпрянула, вытолкнув его из своего пузыря отрешенности и спокойствия, как ни в чем не бывало зашагала от одного стула к другому.

– Злится?

– Переживает.

Он кивнул, виновато заморгав.

– Родители навещают тебя?

– Нет.

– Звонят?

– Нет. Я с ними не говорю.

– Почему?

– Они оба давно мертвы.

Между ними повисло молчание, многозначительное и успокаивающее. Майкл точно лежал на берегу океана: его ноги омывала теплая пена волн, кожу грели ласковые солнечные лучи, и он плыл в жарком мареве, медленно проваливаясь в дневную дрему.

– Когда Эд впервые ко мне пришел, Кейси – она работает медсестрой – позвала главного врача. Они так пялились. Я не мог понять почему, но теперь понял.

– И почему же?

– Тут никто ни к кому не приходит. Иногда психотерапевт на меня так смотрит, словно я сумасшедший. Раньше я сомневался, но думаю, она права.

– Почему?

Майкл помедлил с ответом.

– Я никак не пойму, что я такое.

– Только пустые люди в полной мере понимают себя.

– Когда я увидел тебя там, в оранжерее. Я хотел… я…

– Я знаю, чего ты хочешь.

Эти слова, их шокирующая прямота, заставили его онеметь – кровь резко отлила от головы. Даже отталкивая Грейс, он выдавал себя с потрохами каждый раз, когда она появлялась в поле зрения, и до недавнего времени это было совершенно очевидно всем, но только не ему самому – собственного лица не увидать без зеркала или отражения в глади воды.

– Нет, это намного больше. То, что я чувствую, – намного больше. И это помогло мне не совершить… не совершить такого… – Он с силой сжал челюсти, прикрыв на миг глаза. – Лучше бы тебе не знать.

– Мысли – это всего лишь мысли, они не определяют нас.

– Но подталкивают к тому, что определяет.

– В каждом из нас есть свет и тьма, но это не главное.

– Что же главное?

– Как ты ими воспользуешься.

У него закружилась голова – то ли от опьяняющего, будоражащего присутствия Грейс, то ли потому, что они нарезали уже далеко не первый круг вокруг стульев, – и он остановился.

– Какой человек заслуживает большего уважения: хороший, который остается хорошим, или плохой, который стремится быть хорошим? – спросила Грейс.

– Я никогда не был из первых.

– Вальтер Скотт писал, что тот, кто творит добро, имея неограниченную возможность делать зло, достоин похвалы не только за содеянное добро, но и за все то зло, которого он не делает.

Она замерла в паре шагов от него, но он хотел, чтобы она подошла ближе, догнала его – он хотел быть пойманным ею.

– Ты так много знаешь… – отметил он с чувством стыда за собственное невежество и гордости за то, что эта девушка проделала такой путь, чтобы оказаться рядом с ним.

Грейс одарила его бледной улыбкой.

– Может, поэтому меня и зовут сумасшедшей.

– Но, несмотря ни на что, ты поддерживаешь эту репутацию.

– Я ее поддерживаю.

– Зачем?

– Ты не представляешь, что говорят и делают люди в твоем присутствии, когда считают тебя сумасшедшим. Это слово, «сумасшедший», заразительно, подобно чуме. И вот твой рецепт на лекарства начинает походить на список продуктов. – Грейс устроилась на стуле, и на этот раз Майкл присел так близко, как только смог, даже осмелился положить руку на спинку ее стула, все думая, как незаметно коснуться ее. – Но психотерапевты и психиатры ни черта не знают. Они не способны отличить больного от здорового. Да и что вообще означает быть здоровым? Названия и ярлыки не должны определять тебя – всякое определение есть ограничение [54]. Ты что-нибудь слышал о Дэвиде Розенхане?

Майкл качнул головой, не в силах ни вздохнуть полной грудью, ни моргнуть, пытаясь запечатлеть ее лицо в памяти.

– Он был американцем и психологом. Он провел один эксперимент, который навсегда перевернул мир психиатрии и подорвал доверие к психиатрической диагностике. Знаешь, в чем он заключался?

Майкл снова качнул головой.

– Розенхан и еще семь совершенно здоровых людей отправились в различные психиатрические клиники с жалобами на голоса в голове, которых на самом деле у них не было. Каждому из них поставили диагнозы, включая шизофрению, и заперли вместе с реальными пациентами.

– Они остались там навсегда?

– Нет. Но даже когда псевдобольные начали вести себя адекватно и уверять в том, что им стало лучше, никто не поверил им. Персонал продолжал пичкать их лекарствами. Их вынудили пройти полный курс лечения и только тогда выпустили. Розенхан отправлял психически здоровых людей по клиникам различных штатов – и все повторялось снова и снова. Нет никакой нормальности, как и ненормальности. В Папуа – Новой Гвинее живет племя короваи. Они регулярно питаются человечиной, теплые мозги для них – деликатес. Никто не считает их сумасшедшими. И они не считают себя сумасшедшими.

– Но границы существуют.

– Границы?

– Добра и зла.

– Где же они?

– Как-то я услышал фразу, не помню дословно: смысл был в том, что вещи являются добрыми или злыми лишь в той мере, в какой они воздействуют на разум того, кто их совершает. Думаю, все дело в том, приносишь ли ты вред себе и другим.

Грейс со спокойным удовлетворением кивнула.

– С твоей головой все в порядке, Майкл Парсонс.

– Ну, с этим мне тут помогут справиться. Они даже не говорят, чем пичкают нас, – запрещено, потом только и хватает сил, что сидеть да пялиться в экран. В голове каша. Границы между светом и тьмой, сладким и соленым, холодом и теплом стираются. Но это все равно лучше, чем быть там.

– Там?

– За стенами. Они защищают нас.

– Но ты не можешь прятаться вечно.

Он поджал губы и поморщился от того, как они наждачкой прошлись друг по другу.

– Почему, если говоришь с Гитлером, ты сумасшедший, а если с Богом – особенный? – спросил он.

– Ты говоришь с Гитлером?

– Нет, мой немецкий не очень.

Ее лицо тронула тень улыбки.

– Ищешь жалости?

– Да. Мне нравится, когда ты меня жалеешь.

Это лучше, чем ничего, добавил он про себя.

– Говорят, наркозависимые не терпят жалости.

– От тебя я стерплю все. Все, что пожелаешь. Грейс…

– Не говори так, – посуровела она.

– Почему?

– Это ведет к созависимости и плохо заканчивается. Тебе ли не знать?

Впервые за долгое время Майкл заметил веснушки у нее на щеках: бледные, маленькие, озорные, обсыпавшие ее щеки, нос и лоб – так странно для кого-то с такой холодной, почти мертвой красотой, но ее они делали еще чудеснее, слегка живее – он будто увидел ее через новые чистые линзы.

– О чем ты писал?

– Что?

– В твоем письме.

Стыд за первое письмо, впрочем, как и за второе, накрыл его волной, сердце стеснило от смущения.

– Я хотел попросить тебя кое о чем…

Он надолго затих. Теперь, когда она сидела перед ним – прекрасная и ледяная, точно статуя из сада Лидсов, – он боялся озвучить мысли вслух.

– Можешь кое-что сделать для меня?

– Для тебя я могу сделать даже больше, чем кое-что.

В этот миг его кровь превратилась в лед, застыла в жилах.

– Кэти и Министр. Позаботься о них, пока я здесь. Кэти тебе, к сожалению, не отдадут, а вот пса вполне. Ты ему понравилась. С тобой ему будет лучше.

Двери открылись. На пороге появилась Кейси.

– Защити их, Грейс, – подался он чуть ближе, желая взять ее бледную руку в свою, задержать хоть немного, чтобы услышать что-то особенное, отголоски которого, как ему казалось, витали над ними все эти двадцать минут.

– Почему ты просишь об этом меня?

– Потому что им это нужно. И я знаю, что тебе это под силу.

Она встала, складки юбки тут же выровнялись. Он смотрел на нее снизу вверх, отчаянно ожидая ответа.

– Хорошо, Майкл. Пусть будет по-твоему.

Уходя, она провела по его плечу, нежно, едва уловимо. Он закрыл глаза и замер в попытке запечатлеть этот миг и жест в памяти. Уже и не помнил, когда кто-то касался его, боясь ранить.