Полли появилась в Лидс-хаусе благодаря Филиппу, который пообещал взять ее к себе умирающему приятелю. В поместье и до этого были животные, но Филипп использовал их только в качестве пищи, для охоты или для передвижения по обширным владениям. Никому из них не удавалось оказаться так близко к хозяйскому дому. При знакомстве Полли налетела на Грейс, сбила с ног, обнюхала и лизнула в нос. Рядом с Грейс огромная овчарка превращалась в безвольного щенка: хвостом таскалась за ней и слушалась любой команды.

Они стали одним, но у дружбы были препятствия – будка, которую соорудили у северного выхода, безвозвратно отдалила их друг от друга: отец запретил пускать собаку в дом. Каждую ночь Грейс слышала эхо горестного воя, разносившегося по владениям Лидсов, и представляла Полли, привязанную к будке и бегающую туда-сюда по заднему двору, не в силах найти хозяйку. В тишине ночи, в необъятном пространстве, этот вой о помощи со временем растворялся, но в голове Грейс звучал непрестанно. Огромный дом, не занятый и на треть, живущий собственной жизнью – что-то вечно скрипело и шуршало, – лишь усиливал ее одиночество. Укрыться от него было негде, и даже когда Фред – ее брат, лучший друг, частица ее самой – пробирался к ней в спальню и устраивался рядом под одним одеялом, обвивая ее ноги своими – он всегда был таким холодным, – она чувствовала себя все такой же покинутой и несчастной, словно ее оторвали от части целого, и теперь она дрейфовала в неизвестных водах, не имея возможности прибиться к берегу.

– Ты там? – спросил Фред, обвив ее руками. Его дыхание обдало ее шею.

С самого детства, с тех пор как они научились говорить, у них зародилась своя религия – тайный ответ мучительной теории отца, но в отличие от теории Филиппа, имевшей свои правила, постулаты их религии не были выбиты на камне – она была странной, стихийной, носившейся в воздухе и меняющейся день ото дня. Потайной безмолвный мирок, припорошенный страхом и тьмой. Только Грейс и Фред могли следовать «религии», только они понимали ее, ведь ее породило их видение мира – мира сиамских близнецов, навечно связанных одной пуповиной, которая постепенно превращалась в цепь. Многие близнецы придумывают свой собственный, так называемый птичий язык, образованный из ломаных нормальных слов. Такой язык был и у Лидсов, но не выдуманный – нет. Их язык состоял из обычных фраз, которые означали для них совсем иные вещи, но никто не понял бы этого, даже если бы удалось незаметно их подслушать. «Ты там» на их языке означало «уйти из реального мира, закрыться в себе, выпорхнуть из тела, за пределы сознания, оказаться в состоянии, вызванном собственными эмоциями, которые, вечно подавляемые, невозможно было прочитать на лице».

– Я здесь.

Фред опустил руку ниже, на ее живот. Она вздрогнула от холода, по коже побежали мурашки. Как же Полли справлялась там одна? Ее было некому обнять. Грейс повернулась к брату лицом и прижалась к его груди.

– Я бы приняла смерть от твоей руки. – Я люблю тебя.

Фразу и ее значение придумал Фред, ведь смерть неразрывно связана с жизнью. В ассиро-вавилонской мифологии Иштар – не только богиня плотской любви и всего живого, но и родная сестра повелительницы царства мертвых Эрешкигаль. И они, Грейс и Фред, были тем же: двумя сторонами одного целого, но Грейс пока не понимала, какую именно сторону занимала, и никогда не спрашивала – боялась узнать ответ.

Обращать внимание на Полли было запрещено, играть с ней – тоже. «Так ты только разбалуешь ее», – говорил отец. Каждый раз, проходя мимо, Грейс натягивала маску безразличия – отец накажет обеих, если она проявит эмоции. Полли скулила и царапалась внутри нового дома, навечно прикованная к нему цепью. Со временем Полли привыкла к своему незавидному положению: осунулась, посерела, меньше ела, сидела в будке в пугающей тишине, но Грейс знала, что Полли ждет ее, умирает от тоски так же, как умирала она.

– Можно я ее проведаю? – спросила Грейс однажды вечером за ужином.

– Немецкие овчарки не компаньоны. Их предназначение – охранять. Позволь ей выполнять свою работу. – Отец перевернул страницу газеты, за огромными листами которой прятался от просьб.

– Но ей тесно в этой будке.

– Размеры будки соответствуют размерам собаки, иначе она не смогла бы обогревать ее теплом своего тела.

– На улице ужасно холодно.

– У овчарок очень густой подшерсток и плотно прилегающий остевой волос, поэтому они могут переносить морозы вплоть до двадцати градусов, – произнес он так, словно зачитывал текст очередной статьи.

– Но она уже старая и более восприимчива к холоду…

– Ешь, – приказал Филипп, сверкнув глазами поверх газеты.

После ужина они принялись за чтение «Капитала» Маркса. Филипп презирал Маркса и не скрывал этого, однако считал, что знакомство с его трудами поможет детям противостоять внешнему миру.

– Этот человек был безбожником, – сказал Лидс, прежде чем они приступили к чтению, – воинствующе и враждебно относился к религии, считая ее формой безумия и духовного рабства. Несмотря на это, Бог любил его и прощал, поэтому позволил ему прийти к некоторым не лишенным смысла идеям.

Фред и Грейс открыли томики. Фред начал первым. Филипп то и дело останавливал детей, задавая вопросы – ни одна мысль не должна была ускользнуть от еще не окрепших умов. Грейс внимательно слушала монологи отца и следила за чтением брата в безуспешной попытке подавить жалость к замерзающей во дворе Полли.

– Грейс.

Пришел ее черед читать. Она прочистила горло и продолжила с того места, где остановился Фред:

– Продукт получает свое последнее завершение только в потреблении. Железная дорога, по которой не ездят, которая не используется, не потребляется, есть железная дорога только в возможности, а не в действительности…

Отец вскинул руку.

– Хочу, чтобы вы обратили внимание на эту мысль. Ведь человек – тоже продукт. Продукт среды и воспитания. Вы – железные дороги, которые вскоре смогут действовать в полной мере. Порой люди остаются железными дорогами в возможности, но не Лидсы.

Грейс продолжила. Прошли часы, прежде чем отец позволил им подняться в свои комнаты, и минуты – прежде чем Грейс, дождавшись, пока в доме все стихнет, выпорхнула из спальни и, вытащив припрятанные остатки ужина, отправилась на задний двор.

Овчарка лежала, опустив голову на передние лапы. Только попав к Лидсам, Полли не отличалась отменным здоровьем, но сейчас выглядела совсем плохо, ее словно прибило к земле бетонной плитой. Увидев Грейс, Полли подняла несчастные глаза, но не дернулась. Грейс посильнее укуталась в пальто, пожалев, что не надела перчатки. Декабрь выдался необычайно холодным.

Грейс влезла в будку и положила остатки ужина – рагу из мяса ягненка, картофеля, стручковой фасоли, моркови и лука – возле Полли. Встав на лапы, собака лениво покружилась вокруг своей оси и, попытавшись удобнее устроиться, снова легла, поджав хвост. Так и не притронулась к пище.

– Ну прости. Что я могла поделать?

Грейс натянула воротник пальто до самого носа, гладила Полли по жесткой шерсти дрожащими пальцами – со временем перестала их чувствовать. Полли отпрянула, начала скулить и закашлялась. Она все кашляла и кашляла, выплевывала сгустки крови. И Грейс – в ужасе и потерянности – попыталась погладить ее, приласкать, но собака рыкнула, забилась в угол и все продолжала хрипеть.

Ночью Грейс не сомкнула глаз, а утром призналась во всем отцу, смирившись с возможностью наказания, но Филиппа не тронули страдания Полли. Он продолжил завтрак, своей медлительностью испытывая хладнокровие дочери, и впервые за много лет оно дало трещину.

– Да послушай же ты! Она умирает! – вспыхнула Грейс, ударив маленьким, но сильным кулаком по столу. От деланого самообладания и уравновешенности впервые не было никакого толку.

– Мы ничего не можем сделать. Если это происходит, значит, такова воля Господа.

Грейс сверкнула гневным взглядом, Филипп отложил газету.

– Я видел десятки смертей животных и людей. В молодости я тоже задавал себе вопросы: почему люди должны умирать, почему умирают невинные, почему я не в силах их спасти? И эти вопросы сводили меня с ума, однако религия дает ответы: у каждого свой путь, и даже если этот путь полон боли, нужно смириться и повиноваться, потому что такова воля Господа. Ничто не происходит просто так, и даже смерть, какой бы жестокой и несправедливой она ни была, идет на благо тем, кто остается в живых. Таков путь Полли. Не вздумай перечить Божьей воле. – Поддав в голос строгости, Филипп сказал: – Если ты ослушаешься, я тебя накажу. Запру в подвале. И на этот раз Фредерика не будет рядом.

В отличие от Грейс – негнущегося прута из стали – Фред рос точно Гермес, с которого сами по себе спадали кандалы, сколько их на него ни цепляй. Рос гибким, податливым и изворотливым, как плющ. Не боящийся ни жары, ни холода, он разрастался все сильнее, обвивая собой все вокруг, – ничто не убивало в нем решительности, разумности и хладнокровия, даже когда дело доходило до, казалось бы, безвыходного положения. И Грейс всегда втайне надеялась на его помощь, а Фред никогда не упускал возможности спасти ее, насолив при этом отцу.

После завтрака Грейс и Фред отправились на занятия в класс. Отец перевел их на домашнее обучение, окончательно отгородив от внешнего мира, переполненного безвольными, глупыми и слабыми людьми. Грейс не могла дождаться двенадцатилетия, чтобы наконец вырваться, сесть за парту Лидс-холла. В тот день она применяла нечеловеческую выдержку, чтобы сосредоточиться на заданиях, но сердце и душа стремились на улицу, где на землю большими хлопьями падал снег. Так выглядит ад. Грейс представляла, как Полли засыпает по самую макушку…

Когда урок литературы закончился, мисс Кларк, попрощавшись, покинула класс. Грейс положила руки на парту и опустила на них голову, как делала Полли. Взгляд бесцельно блуждал по классной доске.

– Тебе понравилось? – спросил Фред. Они читали «Повелителя мух» Уильяма Голдинга.

– Жаль, я как Джек. Ему тоже не хватило сил заколоть поросенка.

Фред растянул рот в очаровательной улыбке.

– Опять ты все напутала, Грейси.

– Фред…

Он вопросительно хмыкнул в ответ, с нарочитой аккуратностью складывая книжки и тетради на краю парты.

– Полли должна принять смерть от моей руки.