Крупные капли барабанили по окнам – октябрь злостно вырвал пальму первенства у предшественника, из-за чего создавалось впечатление, что Майкл и остальные пациенты, отделенные от всего мира, заточены здесь навеки: поникшие плечи, потухший взгляд, выражающий неизбывную печаль существ, бесцельно ползущих по жизни. Собрания – худшие сорок пять минут дня. И пусть ни на стене, ни на запястьях не было часов, Майкл мог бы поклясться, что тянулись они именно столько. Учитывая дотошность Салливан, она не позволила бы мучиться лишь полчаса, а час сочла бы пустой тратой времени, так что он прикинул, что собрание длилось около сорока – сорока пяти минут, впрочем, ощущались они вечностью.

Каждый пациент рассказывал о самочувствии и настроении, делился страхами и переживаниями. Никто не должен оставаться один на один со своими страхами, говорила Салливан. В конце она благодарила их за искренность и честность, даже если они не были искренни и честны – зачастую не были. Насекомые под лупой. Майкл верил, что за это обязаны выплачивать моральный ущерб, а в глубине души надеялся, что когда-нибудь его просто разрежут пополам – что у нас тут? – и дело с концом.

– Кто хочет поделиться своими успехами? – спросила Салливан в холодно-дружественной манере, прямо как Кэтрин.

Добровольцы не появлялись.

Николас – местные не без издевки называли его Ники, – сидевший по правую руку от Майкла, плохо помнил последние пять лет, проведенные в убогих приютах и ночлежках. Никаких предпочтений – брал что придется. Изворачивался, лгал, воровал. Всегда носил одежду с длинными рукавами, скрывая шрамы и гематомы. Иммунитет дышал на ладан вследствие необратимых повреждений печени. Но, несмотря на злачный опыт и разваливающийся на части организм, котелок каким-то непостижимым образом у него все еще варил. Ники был из тех, кто заведет дружбу даже с дьяволом, разговорится в очереди и через пять минут узнает всю историю собеседника до пятого колена. Денег у него – как и у всех здесь – не водилось, но он подбил санитара таскать ему сигареты – дешевку, но лучше, чем ничего, и порой Ники пропускал одну-другую с Майклом, пока шла пересменка или по вечерам, когда дежурные уже засыпали на посту. Впрочем, такую милость он оказывал не бескорыстно, но Майкл сглатывал гордость и покорно выполнял все его постыдные просьбы. Гордость – это дорогая вещица, она не на каждый день. Никто не узнает, это ничего не значит. С Ники он не пропадет. Сколько бы ни подрывали матрас в их комнате, ни обыскивали полки в шкафах, не удавалось найти ни сигаретки. Майкл не спрашивал – не хотел знать, куда он их совал.

Фиби жила в палате напротив и никогда не покидала ее без скандалов с персоналом. О бурном прошлом и его последствиях, в том числе вздувшихся венах и багровых кровоподтеках, она говорила часами с гордостью военного, выжившего в горячей точке, а вот о семье не распространялась. Здесь все неохотно рассказывали о родственниках – их либо не было, либо они были такие, что лучше бы их не было.

Согласно статистике, которую Майкл вычитал в газете, где писали о Мэри Крэйн («Что случилось с Мэри Крэйн? Директриса частного пансиона не пускает на порог журналистов. «Это вредит психическому состоянию учащихся, которое всегда было и остается нашим приоритетом», – заявляет управляющий по связям с общественностью»), восемьдесят процентов наркозависимых возвращаются к употреблению – большинство из тех, кто сейчас мирно сидит в кругу, вернется к тому, из-за чего они попали сюда. Не существует бывших зависимых, говорила Салливан новым медсестрам, подрывая их незначительную степень доверия к пациентам, – только неактивные. Зависимость безвозвратно поражает личность – не верьте ни единому их слову.

– Фиби?

– Не знаю. – Она пожала плечами, посильнее натянув рукава джемпера, сплошь в катышках.

– Я слышала, ты была сама не своя за завтраком.

Фиби выдохнула смешок и потерла кожу над тонкой бровью пальцем с искусанными в кровь заусенцами. У нее были удивительно нежные черты лица, волшебным образом контрастирующие своей мягкостью с ее бунтарской натурой. Майкл представлял, как она, покинув клинику, натянет платье в цветочек, колготки в тон коже и туфельки на низеньких каблуках. Пожалуй, если бы он ее не знал, она бы даже обвела его вокруг пальца. Она походила на герцогиню, которую сюда занесло по совершенно чудовищной ошибке и которая зачем-то притворялась мальчишкой с грязным пузом. Когда он увидел ее впервые, у нее были каштановые волосы до лопаток, но она устроила истерику с воплями и раскидыванием вещей («Хочу отрезать их! Хочу отрезать их на хер!») – рвала их на себе, и Салливан позволила медсестре это сделать. Результат вышел ошеломительно корявый и нелепый, но даже это недоразумение не портило ее аристократичный профиль, впрочем, как и анфас, придавая Фиби какую-то необычайную легкость и бунтарство.

– Уже донесли, да? – Она оторвала зубами последний торчащий кусочек кутикулы на большом пальце и выплюнула.

– Могу я узнать, что случилось?

– Нет настроения.

– Кенни?

Салливан повернула голову в сторону тщедушного, высушенного, как изюм, Кенни: руки, испещренные пятнами, ввалившиеся щеки и глаза, знатно поредевшие волосы. Труп, обтянутый желто-зеленой кожей, точно скрипка в старый чехол.

– Она переживает, потому что ее скоро попрут отсюда. Так Ники говорит.

– Да, скоро Фиби нас покинет, – кивнула Салливан. – Четыре с половиной месяца. Это очень хороший результат. Тебе есть чем гордиться.

Раздались жидкие аплодисменты – на общем собрании все аплодировали чьим-то победам.

– Она отламывает эти штуки, которыми открывают газировки, и таскает к себе в комнату, – сказал Джек – слишком большой и молчаливый, замкнутый и непонятный, с мясистыми пальцами в мозолях. И что это он разоткровенничался, подумал Майкл, так-то из него и слова не вытянешь.

– Ты привык держать язык в жопе, вот там его и оставь, – огрызнулась Фиби.

Да и где она доставала эти ключ-кольца? Газировку, а тем более в жестянках, им не давали, отчетливо осознавая, что все есть оружие. Поразительно, но с помощью любого (практически любого) предмета в комнате можно причинить вред, подключив немного фантазии и бесстрашия шизанутого разума. Дужку очков протолкнуть в ухо или в нос, а потом удариться об стол. Уголком книги пробить висок, про ножки стульев и столов и упоминать нечего – столько возможностей, глаза разбегаются.

– Это правда, Фиби? – спросила Салливан. – Мы ведь уже говорили об этом. Зачем ты это делаешь?

Фиби задергалась, принявшись жевать пальцы с разодранными до мяса заусенцами.

– Гарольд?

У Гарольда вместо зубов редким частоколом виднелись черные пеньки – он слегка шепелявил. Он прятал лекарства под языком, собирая их в противные кучки, а потом заглатывал целиком, после чего ползал из комнаты в комнату совсем одуревший, но не вызывал особых подозрений, научившись списывать все на присущий ему флегматизм. Впрочем, много от него не требовали: в голове у него едва шевелилась пара живых извилин.

– Она нифего не ешт в пошледнее время.

– Боится, что тетка не примет ее назад, – встрял Ники, знающий все обо всех.

– Сделай одолжение, заткнись! – шикнула Фиби.

– Вот, я же говорю! – вскинул руку Ники.

– Да закройся ты! Завали хлебало!

– Фиби, – предупредительно вмешалась Салливан.

– У меня пиздец какой херовый день, херовая неделя, херовый месяц и херовая жизнь, так что просто отвалите от меня. Отвалите!

– Фиби. Тишина, пожалуйста, – отрезала Салливан, в голосе появилась сила. – Николас, Гарольд, спасибо, что поделились. – Она обратила взгляд на Фиби: – Не кричи, прошу. Это место, свободное от ругательств и агрессии, помнишь? – Салливан указала на знак, висевший у двери. Нечто подобное часто вешают на двери магазинов, вроде зачеркнутых напитков или животных, но в клинике такой был только один: два спорящих человека на белом фоне, перечеркнутые жирной черной линией. Поначалу Майкл никак не мог понять его значение – он и без того казался себе перечеркнутым.

– Все, что ты чувствуешь, совершенно нормально. Я ни в чем тебя не виню, просто хочу понять, что с тобой происходит.

– Так у нас одна цель. Как-нибудь пришлю вам экземплярчик своих мемуаров. – Она скрестила руки на груди.

– Да она просто устала, – сказал Гарольд.

– Она ж ничего не ест. Конечно, ничего не захочется, – предположил Кенни.

– Чья бы корова мычала, – усмехнулся Ники.

– Я худой из-за генетики. У меня все по мужской линии астеники. Ясно? Все астеники. По мужской линии. Тебе что, семейный альбом показать?

– Да не голодна я, – хмуро перебила всех Фиби. – Мне скоро выходить, а идти некуда.

– Говорил же! – выпалил Ники.

– Почему?

– Тетка не желает меня видеть. Я позор семьи и все такое. Но я не хочу об этом говорить, усекли?

– Хорошо, я тебя услышала. – Салливан затихла, но Майкл почувствовал, как она сделала пометку в голове, чтобы спросить об этом позже. Он ненавидел эту ее манеру помнить все на свете – с ней вообще не улизнуть.

– Майкл, как твои успехи?

– Спина ноет.

Салливан строго приподняла бровь. Майкл порывисто вздохнул.

– Я теперь больше читаю, – продолжил он, – точнее, в принципе читаю. Мое единственное достижение.

– Не скромничай. Ты идешь к успеху семимильными шагами – прогресс впечатляющий.

Раздались жидкие аплодисменты.

– Расскажи подробнее, что ты читаешь?

– В основном газеты.

– Почему?

Он ждал новостей. О Мэри.

– Стараюсь не отставать от мира.

Он скрестил руки на груди, копируя позу Фиби. Та заметила это и просканировала его настороженным взглядом, как бы расценивая, не дразнит ли он ее, – на переносице залегла глубокая морщина.

С того дня Фиби постоянно следила за Майклом, по крайней мере, ему так казалось. За завтраком она как ни в чем не бывало плюхнулась к нему за стол. Странное, тягучее время. Утро всегда проходило в неумолчном, разноголосом гаме – жалобы на лекарства, причитания по поводу кошмаров, вялые просьбы поспать еще немного и безапелляционные требования немедленно встать, но в кафельной белизне столовой воцарялась обезоруживающая тишина и сонливость.

– Фуди? – угрюмо спросил Майкл, задержав взгляд на пятне неопределенного цвета и формы на рубашке Фиби. Фуди – седая, сгорбленная, сморщенная, как изюм, одуревшая от бурной молодости – кидалась чем придется, когда что-то шло не по плану, что существовал лишь в ее голове (и из-за этого была исключена из общей терапии). Ради нее Салливан повесила новую табличку и в столовой. Не бросаться едой. Иллюстрации к ней не придумали, и оттого надпись напоминала какой то странный хипстерский постер с неподходящим атмосфере и месту шрифтом.

– Сука больная, – буркнула Фиби, остервенело запустив в кашу пластиковую ложку – вся посуда и столовые приборы здесь были из пластика, – и моя соседка, чтоб ее.

Больше они не обмолвились и словом. Фиби не стремилась подружиться, Майкл – тоже. Но с того дня, негласно найдя друг в друге двойников по сломленности, завтракали за одним столом, вместе сидели в общей комнате, пока Майкл читал очередную газету – длинные столбцы убористого текста мучительно расплывались перед глазами, – а Фиби бездумно пролистывала измятые журналы с фотографиями остро-хрупких девушек в модных тряпках, место которых вполне могла бы занять. Им не нужны были слова и ярлыки, описывающие их отношения. Не дружба, не симпатия, не влюбленность и не страсть, но в нахождении рядом было что-то правильное, настоящее. Нужное. Они нуждались в живой душе, как одинокий пожилой человек в любимом питомце.

Фиби стала тенью Майкла, а Майкл – тенью Фиби. И Майкл страшился лишь одного – потерять свою тень безвозвратно. Он не знал, зачем она ему нужна, – он никогда не думал о ней, но нуждался в ней. Ждал, когда Фиби выйдет из комнаты, чтобы вместе отправиться на завтрак. Ждал, пока она доест, чтобы пойти на общее собрание. Ждал, когда она вернется со встречи с личным психотерапевтом или с постоянным больничным врачом.

– Они так стелят, что застрелиться можно, – каждый раз причитала она, плюхаясь в пригорюнившееся кресло, продавленное такими же тщедушными тельцами, как и ее. Фиби ела поразительно мало, точно святым духом питалась, все желтела, все больше походила на злую сморщенную картофелину. – Абулия-шмабулия, эфферентный-шмафурентный. Ты просто скажи, черт очкастый, что у меня чердак течет, и дело с концом. Господи, как спину ломит…

А Майкл все ждал. Всегда чего-то ждал. Нуждался в ожидании. Кроме Фиби, ее бурной, но неопасной вспыльчивости, ждать было нечего и некого. Грейс Лидс так и не пришла, хотя он написал письмо, точнее, он исписал десятки листов – как таковых листов у него было мало, но он все крутил слова в голове, представляя, как пишет их; даже карандаш ему пришлось украсть, пока Фиби отвлекала внимание медсестер – но, убрав все стенания и унизительные подробности о том, как любил ее все эти годы, как мучился и сходил по ней с ума, он остановился на этом:

Прошу, Грейс, прости меня. Я виноват. Очень виноват. Я хочу тебя видеть. Я так хочу тебя увидеть. Не знаю, что на меня нашло в тот день, будто внутри меня кто-то нажал все клавиши пианино разом. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю. Уже очень давно. Грейс, я люблю тебя. Пожалуйста. Ты же знаешь об этом? Знаешь? Слишком умна, чтобы не знать. Что мне сделать, чтобы загладить вину? Я сделаю, что пожелаешь. Что скажешь. Хорошо? Моя палата похожа на тюремную камеру, далеко не верх романтики, но мой сосед скоро съезжает, и мы сможем заняться здесь всем, чем пожелаем. Чем угодно. Я приму от тебя все. Я буду стоять на коленях, пока ты не простишь меня. Я поселюсь под твоей юбкой, пока ты не простишь меня.

Поняв, как глупо и жалко все это звучало, насколько он выдавал себя как человека, переполненного отчаянной безысходностью и беспросветной тоской, он изорвал лист. Он хотел написать трогательное, красивое и романтичное письмо, похожее на то, что писали мужчины прошлых веков прекрасным дамам, чтобы растопить их сердца, но, даже оросив бумагу слезами, даже подобрав самые пафосные словечки, он бы ничего не изменил – на такое купились бы многие, но не Грейс, и поэтому он строго держался сути:

Грейс, прости меня. Не знаю, что на меня нашло в тот день. Сама мысль, что я так поступил с тобой, причиняет мне боль. Никогда впредь я не позволю себе подобного поведения. Для меня будет счастьем получить от тебя ответное письмо.

Майкл

Грейс так и не ответила, не подала ему ни знака, ни намека – принцесса, запертая навеки в башне, – если бы она хоть каплю им дорожила, она бы нашла время черкануть ответ, но нет – он все испортил.

Майкл поднялся со скрипящего матраса, открыл дверь и долго стоял в ожидании. Свет в комнате Фиби потух, он увидел это через проем под дверью. Тень отправилась спать. Значит, и ему пора. Он лег в кровать. На потолке мерещилось лицо. Он не хотел думать о ней, не хотел думать о доме, не хотел думать о Фреде. О той ночи. Он вообще не хотел думать. Мысли пугали его. Он попытался заплакать, но слезы не шли. Повернулся в сторону соседней кровати – храпящая спина. Запустил руку в пижамные штаны, но этого тоже не хотелось.

Грейс, Грейс, Грейс… Прошу, прости меня.