Филипп сидел за письменным столом – такой же внушительный, как и его двухэтажный кабинет, стены которого навсегда укрыли от глаз книжные шкафы. Однотонные обложки с потертыми корешками и тиснением, отливающим золотом, – армия Филиппа, с помощью которой он дрессировал собственных детей. Грейс казалось, что шкафы двигались, пульсировали в такт ее сердцу, в тишине они грозили обрушиться на нее, как колода карт.

В последний раз они читали книгу о Второй мировой. Слушая истории о чудовищных преступлениях фашистов, Грейс покрывалась коркой льда, внутри все обмирало. Отец бесстрастно читал и рассказывал о том, как людей перевозили в вагонах, где они справляли нужду на глазах у всех. Каждый день заключенные концентрационных лагерей просыпались и засыпали в аду. С ними обращались хуже, чем со скотом: секли, топили, морили голодом, травили, жгли. Особенной жестокостью славились эксперименты нацистских врачей: близнецам пересаживали органы друг друга, девочек вынуждали рожать от собственных братьев, на людях проводили опыты, проверяя новые лекарственные препараты, их облучали рентгеновскими лучами, им делали операции по смене пола. Хирургические вмешательства обходились без обезболивающих.

Грейс думала, что когда-нибудь это прекратится, но список не иссякал. Смогла бы она не сломаться, попав в концлагерь? Держаться, выстоять, несмотря ни на что. Сердце подсказывало ей, что нет – не смогла бы. Люди дрались за черствый хлеб и грязную одежду, известны были и случаи каннибализма. Они не просто предавали человечность – они жрали друг друга с потрохами. Грейс предпочла бы умереть, но Фред – нет. Он бы справился. Уже через день, а возможно, пару часов он бы возглавил любой лагерь, собственноручно снимая с людей волосы и кожу. Он бы выжил и освоился даже в аду.

Но насчет Грейс отец ошибался, она была птицей другого полета и никогда не стала бы высшим существом. Поняв это, она безнадежно разочаровалась в себе. Физическая сила, упорство, стойкость, выдержка, хладнокровие – что бы ни требовал отец, его задания ей были не под силу, рано или поздно она падала в грязь лицом. Она была обречена разочаровывать. И за это ненавидела отца, который заставлял ее совершенно точно знать лишь одно – она ничтожество.

Что бы сказали другие девочки? Как бы повели себя, будь у них такой отец, как Филипп? Грейс исполнилось девять, и подруг у нее не было. Порой любопытство так зудело под кожей, что ей хотелось подойти к какой-нибудь девочке на игровой площадке и спросить, что бы она сделала, если бы попала в плен, где ее запирали бы, избивали, подвешивали вниз головой, насиловали, где ей ломали бы кости и отрезали пальцы. Но вопрос застревал в горле. Отец разорвал бы Грейс в клочья, если бы она обмолвилась о теории выживания. Это было тайной. Тайной семьи Лидс.

Стрелки часов тикали в тишине, заставляя сердце Грейс биться все быстрее. Напряженное молчание отца угнетало. Воздух можно было резать ножом, как масло. Грейс сжала ладони в кулаки и невидящим взглядом уставилась в окно позади отца.

– Ты хоть представляешь, что наделала? Этот мальчик мог умереть. Из-за тебя. – Он встал, обогнул стол и оперся на столешницу. – Главные качества теории выживания…

– Выносливость, разумность, хладнокровие, созерцательность, решительность.

– Где же в этом ряду бессмысленная жестокость?

– Ее нет.

– Вот именно. Бессмысленной жестокости не место в нашем мире. Проявление жестокости должно быть оправдано…

– Великим замыслом или спасением собственной жизни.

– Столкнуть мальчика с высоты, превышающей его рост в два раза. Где же здесь разумная жестокость?

Воспоминания пронеслись перед ней ослепительной вспышкой: Брайан, мальчишка с глазами черными, как маслины, лежал у подножия горки, истекая кровью…

– Он начал первым. Я защищалась.

– И не было ни единого способа решить все миром?

Морщины залегли у Филиппа на переносице, точно в ожидании чего-то сверхъестественного: взгляда в корень, в глубь их теории выживания, но Грейс не знала, что сказать, – в душе раскаленным пламенем пылали ненависть, обида и злоба.

– Ты солгал нам.

Филипп исподлобья уставился на дочь, его лицо почернело. Ранее она никогда не перечила ему.

– Ты говорил, – продолжила Грейс, – что Бог всех любит и прощает, что он защищает детей, потому как они невинные души. Но это не так. Брайан пострадал, потому что я этого пожелала. И мы страдаем, потому что этого желаешь ты.

– Значит, ты так это видишь?

– Мы не такие, как остальные дети. Никогда не играем, не ходим в кино и кафе. Нам чуждо большинство мирских праздников и развлечений. Мы заучиваем стихи из Библии, читаем о зверствах фашистов, воспитываем в себе качества теории выживания, чтобы выстоять в любых пытках, но… – она выдохлась, – отец, война давно закончилась.

– Война никогда не закончится. Жизнь и есть война.

– Другие родители так не считают. Остальные дети глупы и наивны.

– И ты хочешь быть такой же? Хочешь быть глупой и наивной?

– Порой.

– Будь ты глупой и наивной, это ты стояла бы передо мной с перебинтованной головой.

– Но ты говоришь, что я не должна была…

– Не должна, – подтвердил он, – и за ослушание я накажу тебя. Однако если бы ты позволила ему сделать из себя жертву, наказание было бы более суровым. Лидсы не жертвы. Никогда не были и не будут.

– Других детей никто не наказывает так жестоко, как ты нас. Никто не запирает их в чулане, выключив свет, не ставит на горох, приказывая цитировать Библию, не оставляет без еды и воды…

– Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы – незаконные дети, а не сыны[52].

Грейс промолчала, а Филипп продолжил:

– Наказание – высшее проявление любви отца к детям. Я хочу, чтобы вы выросли достойными людьми, способными противостоять всем тяготам этого мира. Пока ты находишься под моим покровительством, они тебе неведомы. Но я сделаю все, чтобы вы были готовы к ним. Род Лидсов не прервется лишь потому, что кто-то из его членов оказался недостаточно силен.

Филипп жестом приказал Грейс сесть, перед ней лежали тонко линованные листы, поверх них – перьевая ручка.

– Пять страниц. Мелкий шрифт. Сочинение на тему «Как теория выживания поможет мне в становлении сверхчеловеком?». – Он взглянул на циферблат. – Два часа. Время пошло.

Он ушел в холодной невозмутимости. Ключ со скрипом повернулся в замочной скважине.

Праведный огонь негодования пылал в душе, но Грейс с облегчением выдохнула его в неживое пространство кабинета и, откинувшись на спинку стула, уставилась в окно. Если бы она знала, как ответить на этот вопрос хотя бы парой предложений, не говоря о пяти страницах. Пожелтевшая крона деревьев умирала в солнечном свете.

В следующем году ей исполнится десять, а значит, ее с братом ждет испытание чащей. Они часто ходили в лес с отцом, но только днем и никогда поодиночке. Он показывал им белок и кротов, рассказывал о ядовитых растениях, в красках описывал их губительное действие на организм. Грейс слушала и запоминала – знала, что это пригодится ей в будущем. Обожала природу: она добрее, чем люди.

Подумав еще немного, Грейс взяла ручку, прикусила кончик, но тут же одернула себя – отец точно наказал бы ее за это – и начала писать.