– Прошу, Генри, будьте с ней мягче, – сказала Агнес и подлила чай в чашки.

На ней была белая блузка и темно-кремовая юбка, рыжие волосы струились по плечам, и на умирающем солнце пара выбившихся волосков походила на золотую паутинку. От нее пахло грушей и фрезией. Прекрасная женщина. Такая ранимая и трогательная, пытающаяся держаться со статью и холодностью, которые ей несвойственны. Генри не сводил глаз с ее красивого лица и на долю секунды забыл собственное имя, но прочистил горло и, подбавив в голос напускной деловитости, сказал:

– Она сама захотела встретиться.

– Но это не отменяет ее уязвимости.

– Не переживайте, Агнес. Я ни в чем не обвиняю Грейс. Мы просто побеседуем, как и с другими учениками.

– Вы узнали что-нибудь? – Она поставила чайник на стол и уткнулась в Генри серо-зелеными пылающими глазами, жаждущими правды.

– Есть несколько зацепок.

Раньше он злился на полицейских за заученные фразы, подобные этим, но теперь и сам не упускал возможности пользоваться ими. Зацепка у него имелась лишь одна: зажигалка с гравюрой Доре. И, учитывая обстоятельства: попытку Майкла, намеренную или случайную, покончить с собой и его лечение в реабилитационном центре, – у Генри появились все основания подозревать его если не в убийстве, то в причастности к делу. Но он скрывал улику, не понимал, зачем это делает, но знал, что должен. Все слишком непонятно, слишком зыбко…

– Генри, вы можете ответить на вопрос? Только честно. – Агнес взяла чашку, но тут же поставила обратно. У нее были очень изящные руки с аккуратными ноготками, покрытыми лаком натурального тона. Генри и сам не знал, зачем отметил это – в последнее время он неосознанно подмечал все, что касалось ее. – Есть ли вероятность, что Мэри Крэйн жива?

Уголки ее губ, глаз и даже морщинки на лбу будто опустились.

– Вероятность очень мала. Если быть совсем откровенным, она равна нулю.

Агнес кивнула сама себе и побледнела еще сильнее, поджав бескровные губы.

– Многие родители думают так же. Ученики покидают школу посреди семестра. Мы никогда не оправимся от этого. Лидс-холл – детище моей семьи, я очень переживаю за его репутацию, но… больше всего меня волнуют Мэри и ее родители. Как они справляются?

– Не теряют надежды, – ответил Генри, запустив палец в ручку чашки. – Больше у них ничего нет.

– Не говорите об этом Грейс.

– Думаете, она не видит, как редеют классы?

Она опустила взгляд и покачала головой, живо о чем-то размышляя.

– У меня никого не осталось, кроме нее.

Мрачную меланхолию вспороло стремительное появление Грейс Лидс, которая твердой поступью вошла в гостиную. Совсем молоденькая, едва вышедшая из детского возраста, но облаченная в черно-белое платье, словно из прошлых веков, – все в ней дышало невозмутимой уверенностью, впечатляющей силой. Характер уже сложился, заложен был не просто фундамент личности, но построен особняк, подобный тому, в котором они находились. Генри будто в каком-то гипнотическом трансе отставил чашку – та со звоном ударилась о блюдце – и встал. Этот напор, твердость и убежденность в собственной значимости – перед ними, перед ней невозможно усидеть на месте. Впрочем, поговаривали, что в ней не было и трети того, чем славился ее брат. Должно быть, в присутствии Фредерика Лидса все пристегивались, как на американских горках, прежде чем начать беседу.

– Мисс Лидс. – Генри протянул ей руку.

Он рассчитывал, что у нее будет крепкая хватка, но та была почти невесомой, не сильнее летнего ветерка. Кружева ее рукавов, словно крылья бабочки, прошлись по его коже.

– Мне остаться? – спросила Агнес. Ее голос был нежным и мягким, как лепесток, упавший на сверкающую поверхность ручья.

Генри едва сдержался, чтобы не выпалить «да», – вопрос предназначался не ему.

– Я справлюсь. Все хорошо, – ответила Грейс.

Агнес покинула комнату, проведя по плечу Грейс – такой привычный, но говорящий жест. С удаляющимся стуком ее каблуков медленнее билось и сердце Генри.

Грейс устроилась в кресле, белая как статуя, прямая как струна. Стайн неловко вернулся на прежнее место на диване. Грейс Лидс. Одна из самых богатых девушек Англии. Девушка-призрак. О ней говорили все, и говорили не самое лицеприятное. Генри видел ее пару раз, но всегда издалека, а если ближе, то сбоку или со спины – лишь силуэт, лишь тень. Он сомневался в том, что она существует, но сейчас она сидела перед ним на расстоянии вытянутой руки, такая холодная, черствая, почти неживая – дотронься, и уколешься шипом.

– Вы узнали что-то новое об исчезновении Мэри?

Генри помедлил – растерялся от ее бесстрастного напора.

– Как раз над этим я и работаю. Вы не против, если я задам несколько вопросов?

– Если откажусь, вы встанете и уйдете?

– Это был жест вежливости. Агнес уверяет, что вы не готовы к такому разговору.

– Какому?

– О смерти.

– Моя мать погибла при родах. На моих глазах умер отец, а после – брат. Вы думаете, есть нечто такое, чего я не знаю о смерти?

– Значит, Агнес переживает больше, чем стоит.

– Нет, – тон ее голоса резко потеплел, – Агнес пережила то, что вам и не снилось. Трепетного отношения заслуживает она – не я.

Очевидно, она пыталась поймать его на крючок, и Генри желал сдаться и спросить, что такого страшного было в прошлом Агнес, но прикусил язык.

– Вы были знакомы с Мэри, верно?

– Да.

– И она была девушкой вашего брата?

– Вы хоть представляете, сколько девушек считали себя девушками моего брата? За ним выстраивалась очередь.

– Значит, это лишь слухи и они не встречались?

– Он очень хотел, чтобы она так думала.

– Зачем?

– Чтобы не была моим другом.

– Зачем он это делал?

– Он хотел быть моим единственным другом. Сохранить тот мир, что был у нас в детстве.

Стайн умолк в попытке подобрать правильные слова для следующего вопроса, но Грейс опередила его:

– Ну же, мистер Стайн, я знаю, о чем вы думаете, – поддела она его, – так спросите наконец.

– О чем же я думаю?

– О фотографиях, что вы нашли в его тайнике за шкафом.

– И что же вы расскажете?

– Фред всегда стремился к обладанию теми, кого считал своей собственностью. Что бы вы о нем ни слышали, умножьте на пять. Он был очень тяжелым человеком. Я смирилась – мы провели бок о бок почти восемнадцать лет, но для Мэри я хотела лучшей участи.

– И что же вы предприняли?

– Сказала ей, что с ним не стоит связываться.

– Но она сделала свой выбор.

– Если вы считаете, что, вступая в отношения с Фредом, у вас остается право выбора, то вы его не знаете.

– Они часто ссорились?

– Нет. Фред ни с кем не ссорился. Никогда.

– Как это?

– Если ты переставал соответствовать его представлениям, то тебя для него не существовало.

– То есть вы никогда не ссорились?

– Мы были одним целым. Нас приучили к этому с рождения. Он не мог меня вычеркнуть, я его – тоже. – Голос слегка надломился, но она быстро вернула ему силу. – Сколько вам обычно платят за ваши услуги?

– Обычно? Много.

– И Крэйны?

– Отец Мэри – мой хороший друг. Их плачевное положение не позволяет мне обирать их до нитки.

– Как благородно. – В глубине глаз что-то сверкнуло, что-то холодное и лукавое.

– Могу себе позволить. А теперь, если разрешите, вопросы продолжу задавать я.

Грейс безразлично пожала плечом.

– Где вы были в вечер с шестнадцатого на семнадцатое июня?

– В своей спальне.

– Что делали?

– Читала.

– Что? – спросил он, начиная слегка выходить из себя от надобности выуживать каждую мелочь клещами.

– «Алису в Зазеркалье».

– Одна из самых серьезных потерь в битве…

– …это потеря головы.

– Значит, алиби у вас нет?

– А оно мне нужно?

– Когда вокруг такое творится, всем не помешает. – Он сделал пометку в блокноте. – Фредерик несколько лет дружил с Майклом Парсонсом. Вы близки, так ведь?

– Нет.

– Они подрались в вечер бала. Почему?

– Не лучше ли вам спросить об этом у Майкла?

– Спрашивал. Он уходит от ответа, что-то скрывает, а визиты к нему пока запрещены.

– Это ненадолго. Не думаете же вы, что выстроится очередь, чтобы пообщаться с Майклом?

– Стоит ли ожидать в этой очереди вас?

Она подняла глаза к потолку, словно ответ появился там.

– Да, пожалуй.

– Почему?

– У Майкла есть то, чего не было ни у одного Лидса мужского пола.

Генри вопросительно поднял брови.

– Искренность. – Слово прозвучало так, будто Грейс вкладывала в него какой-то потаенный, понятный лишь ей смысл.

– Да ну? Пару недель назад он уверял меня в том, что вы едва знакомы.

– Искренность – не честность. И наверняка у него был повод так сказать.

– Конечно, все лжецы так говорят.

– Он не лжец – не способен на притворство, даже если пытается. Его чувства написаны на лице…

– У меня есть несколько вопросов. Они личные и могут быть болезненными, но это важно, и я должен их задать. Почему ваш брат покончил с собой?

– Полагаете, наше родство предоставляет мне пропуск в загробный мир?

Он все шарил глазами по ее лицу в поисках ответов или хотя бы предательски обнажающих душу морщинок – но оно, светлое и невозмутимое, молчало.

– И не оставил записки?

– Мой брат никогда бы не совершил нечто настолько милосердное.

– Он не был милосердным?

– Никогда. Как и все мужчины в нашей семье.

– Но вы любили его?

– Я люблю его… – Казалось, она собиралась продолжить, но спохватилась.

Молча погрузилась в себя.

– Что ж… – Генри запнулся, в неловкости прочистил горло, почувствовав, как перешел какую-то невидимую грань между ними. – Несмотря на вашу веру в Майкла, сейчас доказательства не на его стороне.

– Какие доказательства?

У Генри был козырь, и он рассчитывал с его помощью стянуть маску хладнокровия с ее лица или узнать информацию.

– В комнате Мэри нашли его зажигалку.

– Это ничего не доказывает.

Стайн прикусил щеку. Она знала заранее, Майкл признался ей.

– Он соврал мне и детективам полиции Суррея, сказав, что они не были знакомы.

– Вы в самом деле думаете, что это совершил Майкл? Человек, сломать которого проще, чем спичку.

– Он сам себя подставляет.

– Никто не говорил, что он дальновиден. Но знаете, – она подалась вперед, – в том, где он сейчас, есть и ваша вина. Вы так запугали его… это было совершенно не обязательно. Бессмысленная жестокость. Вы знали, в каком он состоянии, – видели трещины, но продолжили давить.

Генри невольно усмехнулся.

– Вам не идет роль адвоката дьявола. Надеюсь, Парсонсы хотя бы платят вам за это.

– Я не нуждаюсь в деньгах.

– Грейс… – тяжело выдохнул он. Последние месяцы он не спал дольше четырех часов за ночь. – У меня нет ненависти к Майклу. Я здесь, чтобы раскрыть дело.

– Так вы верите, что он виновен?

– Я предпочитаю не полагаться на интуицию – она нередко подводит.

– Но все же.

– Нет, я в это не верю. Именно поэтому я удерживаю очень важную улику, но я не могу делать это вечно, потому что неважно, во что я верю. Я найду преступника, кем бы он ни был.

– Я хочу вам кое-что показать, мистер Стайн. Это послужило причиной нашей встречи. – Она запустила руку в карман платья, достала фотографию и положила на столик.

Генри придвинулся на край дивана и взял ее в руки, на фото была запечатлена коробка с вещами: та самая зажигалка, фонарик, томик «Фауста», бинокль, перочинный нож и прочие мелкие безделушки.

– Где вы ее нашли?

– На чердаке, когда перебирала старье.

– Что это за вещи?

– Те самые подарки, о которых говорил Майкл. Он вернул их Фреду – это правда.

– Эту фотографию сделал ваш брат?

– Говорю же, он был собственником и любил запечатлевать вещи, которые считал своими.

Генри еще раз взглянул на фото.

– Похоже, именно Фред отдал зажигалку Мэри, – продолжила Грейс.

– Зачем? На ней же была эта жуткая гравировка.

– Может быть, он подложил ее намеренно.

– Но зачем?

– Мистер Стайн, кто из нас детектив, вы или я?

У Генри внутри все похолодело, язык стал свинцовым. Следы, по которым он так долго шел, накрыло волной, но на их месте вырисовывалось нечто новое, до этого спрятанное в дымке, – лицо Грейс Лидс.