– И сказал Иисус: на суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы[49], – процитировала Грейс и, когда отец поднял руку, остановилась и напряглась в ожидании.

Это могло означать две вещи: он хочет, чтобы продолжил Фред или чтобы она ответила на вопрос. Она ненавидела, когда отец задавал вопросы, – редко знала ответы. Цепкая память помогала без труда заучивать философские трактаты и стихи из Библии, однако, когда дело доходило до понимания заученного, ничего не помогало: слова плавали на поверхности, как кадр на фотопленке. Умный человек много знает, разумный – понимает то, что он знает. Грейс пока не была разумной. Не понимала она и того, почему ее сверстники читали книги про Джека и Энни [50], про Гарри, Рона и Гермиону [51], в то время как она и Фред изучали тексты, не предназначенные ни для детей, ни для большинства взрослых. Однако она не задавала вопросов. Молчание – золото, сохраняя его, она пыталась казаться умнее, чем есть на самом деле. Она хотела, чтобы отец считал ее таковой.

Несмотря ни на что, Грейс любила Филиппа скромной, безнадежной, но сильной любовью, однако отец не позволял ее выпускать и подавлял малейшие проявления. Она бы без раздумий стала бедной, как герои Твена, Лондона и Гринвуда, о которых он читал им, чтобы напоминать о том, какие привилегии они имеют и что таковые достаются очень ограниченному кругу лиц. Она бы променяла собственную душу и предметы роскоши, за которые, по словам отца, убивали и убивают, на крупицу его нежности и ласковый взгляд.

– Двенадцатая глава, сорок седьмой стих, – сказал Филипп, в одночасье перескочив с девятой главы. Грейс судорожно вспоминала.

– И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день, – проговорила она, уставившись через плечо отцу.

– Тебе не кажется, что здесь есть противоречие?

Грейс повторила строчки про себя еще раз. Если в начале она силилась понять, то в итоге сдалась – заучивала, не вдаваясь в смысл. Отец заставил бы ее цитировать Евангелие от Иоанна до рассвета, если бы поймал на таком непростительном поступке: легкомыслие – худший из грехов. Грейс лихорадочно искала ответ, но мысли предательски разбегались, как рыбки в аквариуме. Пришлось на время задержать дыхание, чтобы унять бешеное сердцебиение и спокойным голосом ответить:

– Сначала Иисус говорит, что пришел для суда, а потом – что никого не судит.

Филипп молчал, позволяя ей продолжить, но Грейс затихла.

– Так для чего Иисус пришел на землю: чтобы судить или чтобы спасти?

Слова роились в голове, но никак не собирались в предложения. Она понимала, что, если продолжит усердно думать, это отразится на ее лице: на бровях, сдвинутых к переносице, на сморщенном лбу, на поджатых губах – и тогда будет провалено не только испытание на разумность, но и испытание на хладнокровие. Она оставила попытки найти ответ и надела маску непроницаемости, в глубине души надеясь, что отец оценит ее спокойствие.

– Он пришел не для того, чтобы судить. Цель Его прихода – спасти, – вспорол напряженную тишину, повисшую над всеми грозной тучей, голос Фреда.

– Продолжай.

– На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, – процитировал он. – Иисус говорит, что то, как люди откликаются на Его послание, определит, кто слепой, а кто зрячий. Наш ответ на его учения и будет судом.

Отец подпер подбородок рукой и задумался.

– Грейс, почему разумность – одно из качеств в теории выживания? – спросил он, пронзив ее взглядом – в свете камина белки его глаз казались красными. – Почему не образованность, интеллигентность или эрудиция? Почему разумность?

– Неважно, сколько ты знаешь, если не понимаешь того, что знаешь.

– Верно, – кивнул Филипп. – Знания без понимания значат так же много, как лампа без огня. Понимание – ключ к выживанию. Бездумное заучивание не поможет выжить и не превратит в сверхчеловека, а именно это предстоит вам обоим в ближайшие годы. Я не хочу видеть, как ты сдаешься в попытке сохранить хладнокровие, потому что это не значит, что ты потерпишь меньшее поражение. Поражение – это всегда поражение. У него нет степеней. А Лидсы не созданы для поражений, – сказал он и, посмотрев на сына, добавил: – Горох.

– Фред… – умоляюще шепнула Грейс, вцепившись в его рукав.

Лицо Филиппа осталось бесстрастным, глухим к немым мольбам, и Фред отправился на кухню, принес глубокую тарелку, полную гороха, часть которого высыпал плотным ковром перед Грейс.

– И для себя, – сказал Филипп.

Выпрямившись, Фред посмотрел в глаза отца – похожие на его собственные, – но он не молил, никогда не просил пощады. Высыпал остатки гороха перед собой.

Отец поднял указательный палец, не отрывая ладонь от подлокотника, – слабый жест, который никто бы не заметил во мраке гостиной, но тренированные, как гончие псы, дети Лидса распознавали даже изменение в его дыхании. Безвольно они опустились на горох. От боли, пронзившей не только ноги, но и все тело, Грейс охнула, глаза повлажнели. Испытание на хладнокровие было безнадежно провалено.

Она с силой сжала руки в кулаки и уставилась на потрескивающие дрова – перед глазами все плыло, темнота, подсвеченная пламенем камина, надвигалась с боков. В попытке унять режущую боль она унеслась мыслями в яркий мир Кэрролла, где пила чай с Мартовским Зайцем и Безумным Шляпником и красила белые розы в красные с садовниками Королевы Червей.

– Что мы развиваем? – спросил Филипп.

– Выносливость, – одновременно ответили дети. Фред произнес слово холодно и отстраненно, изо рта Грейс оно вылетело на выдохе.

– Почему испытание предназначается не только для Грейс? – Этот вопрос был адресован Фреду.

– Потому что выносливость – одно из главных качеств в теории выживания.

– А также… – продолжил отец.

Фред молчал – впервые за долгое время не знал ответа.

– Потому что мы семья, – шепнула Грейс.

Больнее, чем стоять на горохе, было только осознание, что Фред стоит рядом из-за нее. Он считал себя старше, он и был старше – на двенадцать минут, – поэтому убеждал ее, что должен заботиться о ней, но Грейс с неистовым рвением стремилась уберечь брата от всего на свете. От всего – в том числе от отца.

– Продолжай.

– Лидсы – нерушимое целое. Каждый – часть целого. Сломался один – ломаются и все остальные. Преуспел один – преуспели и все остальные. Каждый отвечает за других.

– Это правда. И сегодня я хочу, чтобы вы оба хорошо это усвоили. Нет ничего сильнее кровных уз. В этом жестоком и несправедливом мире у нас нет никого, кроме семьи. Вы друг для друга превыше всего. И вы должны стать союзниками – звеньями одной цепи. Тогда ничто и никто не сможет вас сломить. Даже я. – Филипп помолчал и кивнул сам себе. – Фредерик, начни Евангелие от Луки, двадцать третья глава, двадцать пятый стих.

Фред затих. Не мог вспомнить? Или не хотел произносить? Грейс понадобились время и нечеловеческие усилия, чтобы сосредоточиться, мысленно пронестись по пожелтевшим страницам Библии: это были строки, описывающие распятие Христа.

– И отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили; а Иисуса предал в их волю, – сказала она.

Отец вскинул руку, остановив ее.

– Очень хорошо, однако ты должна дать брату возможность ответить. Одна цепь не означает медвежью услугу. Вы не всегда будете рядом, чтобы помочь друг другу. Фред, – с нажимом произнес он.

– И отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили; а Иисуса предал в их волю. И когда повели Его, то, захватив некоего Симона Киринеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом. И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем…

Стрелки часов безбожно медленно двигались по циферблату. Близнецы попеременно цитировали Евангелие, меняясь, когда отец вскидывал руку. Он заставлял их перепрыгивать от одного отрывка к другому, превращая и без того трудную задачу в едва выполнимую.

Часы пробили двенадцать раз – полночь. Грейс продолжала Евангелие от Луки, на котором отец остановил Фреда полчаса назад. Ее глаза были закрыты, но она все равно сохраняла непривычное хладнокровие.

– И когда пришли на место, называемое Лобное, – цитировала Грейс, – там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону. Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают. И делили одежды Его, бросая жребий. И стоял народ, и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранник Божий…

Послышался глухой звук, словно мешок, набитый картофелем, пнули ногой на землю. Грейс открыла глаза. Фредерик лежал на полу без сознания, умиротворенный, будто бы спящий. Грейс невольно потянулась к брату, но отдернула руку, устремив взгляд на отца. Что-то еле уловимо изменилось в лице Филиппа. Он встал и подошел к ним.

– А говорят, что мужчины сильный пол. – Жестом он позволил Грейс встать. Она упала на бок, опершись на ладонь. Когда попыталась подняться на ноги, жжение новой волной покалываний пронзило тело.

– Убери горох и можешь отправляться в постель, – сказал отец и мерным шагом покинул гостиную.

Грейс пощупала коленки, походившие на кору экзотического дерева, испещренную мелкими выемками. Когда боль немного потускнела, она присела на корточки и склонилась над братом.

– Фредди…

Она коснулась его щеки, погладила. Потрясла за плечо. Это была ее вина. Лишь ее. Сердце сжалось, заныло, как ныло и сжималось каждый раз, когда их разлучали. Это было безумием, совершенным безумием, никто бы никогда в это не поверил, но Грейс чувствовала боль брата, даже когда он находился за мили от нее. Она чувствовалась как своя. И сильнее.

Фред открыл глаза, ставшие в тот миг почти прозрачными, и улыбнулся. Грейс прищурилась, изучив лицо брата так, словно видела впервые. Еще никому не удавалось с такой наглостью и вместе с тем легкостью обманывать отца.

– Звенья одной цепи, Грейси.

– Одной цепи.