От ее манеры пересекать коридор и даже стоять Майкл чуть не на стенку лез. Салливан: идеально приглаженное каре, походившее на парик, миндалевидные глаза, окруженные лучиками морщинок, строгие костюмы и старческие туфли с маленьким каблучком – ледяная глыба в человеческом обличье. Майкл ненавидел ее, воспринимал как машину, вроде банкомата или тех автоматов, что стоят на углу с газировкой и сладкими батончиками, но, что бы он ни делал, она все равно держала невозмутимое лицо, продолжая набивать карманы деньгами, что давал ей Джейсон (в этом Майкл был уверен).

Он так и не понял, сколько ей лет. Ей могло быть тридцать пять с тем же успехом, что и пятьдесят. Ее кабинет, попахивающий казенностью, был темным и душным, грудь Майкла всегда теснило, пока он сидел в скрипучем виниловом кресле. Телефон – громоздкая штука с витым пожелтевшим проводом и квадратными кнопками. Казалось, нажатие на любую вызовет ядерный взрыв на другом конце земного шара.

– Как ты себя чувствуешь?

Майкл уже давно не знал, как отвечать на такие вопросы. Он никак себя не чувствовал и ни о чем не думал, скрытый от мира стеной.

Что он? Кто он? Что дальше? Кем он станет? Художником? Это в прошлом. Это смыло волной. Он же больше ничего не умеет.

– Я почти не сплю. Вы говорили, я буду спать…

– А еще я говорила, что нарушение сна, усталость, раздражительность, боли и ломота в теле – самые частые симптомы в первые месяцы после абстинентного синдрома, поэтому, как правило, они самые тяжелые. Ты здесь – чтобы не оставаться с ними один на один. – Она склонилась над бумагами, готовясь что-то записать, но так и не записала. – Ты не спишь совсем или спишь, но урывками?

– Засыпаю под утро.

– Что-нибудь снилось сегодня?

Она советовала вести дневник, дотошно записывая каждый шаг, в том числе сны, но он не стал – боялся, что его выкрадут, и теперь рассказывал ей больше, чем ему хотелось, – чтобы не загреметь в изолятор, – но все же меньше, чем переживал, пока ворочался в мучительном подобии сна.

– Я видел монстров. С их лиц слезала кожа, словно их облили какой-то кислотой. Зубы выпали, а те, что остались, гнили и воняли. Изо рта капала слюна – они не могли держать рты закрытыми. Глаза кровоточили. У них были тонкие руки и длинные когти, на которых висело мясо. Они кого-то сожрали, разодрали в клочья…

– Они пытались тебе навредить?

– Нет. Мы играли в карты.

– В карты. И на что же вы играли?

– Не знаю. Они не сказали мне ни слова, как и я им. Думаю, во сне у нас не было способности говорить.

– Значит, они не нападали на тебя?

– Нет.

– И не пугали тебя?

– Нет.

– Тогда почему ты называешь сон кошмаром?

– Я поднял голову и посмотрел на зеркальный потолок – я был таким же.

Майкл солгал, точнее, укрыл часть правды: то был не самый страшный кошмар, ведь от него он не подхватывался, как в припадке, желая поскорее щелкнуть по выключателю. Знакомый силуэт: ровная спина, сила и мощь, четко очерченный профиль, холодный блеск глаз во мраке палаты…

Каждый день Майкл плелся в очереди за ассорти из таблеток и выпивал их, не спрашивая, для чего именно они нужны. Больше не спрашивая. Мы здесь не говорим о лекарствах. После приема становилось лучше: спокойнее и притупленнее. Однако вечером, когда сумерки опускались на лес за окном и комната погружалась в тусклый мрак, действие таблеток отступало. Оставался лишь легкий седативный эффект. Майкл лежал, расставив руки крестом, под дерганое храпение Ники, местного рецидивиста. «Я так, позагорать», – отшучивался он, объясняя причину своего пребывания в клинике, что означало: хочу сделать паузу, а потом начать все сначала. Майкл мечтал заснуть, отключиться от реальности. Спать вечность, пока его душа, мозг и все, что глубже, наконец не излечились бы, не затянулись, как раны.

За предыдущие недели он изучил каждый уголок своей комнаты: две кровати (предусмотрительно привинченные к полу), стол (ящики не вынимались, вместо ручек проделаны отверстия для пальцев), шкаф для немногочисленной одежды (без ручек и вешалок, тоже привинченный к полу). Ни занавесок, ни цветов, ни картин – глазу не за что зацепиться. Может, оно и к лучшему. В прошлом в его палате висело что-то невразумительное: геометрический хаос. Он предпочел бы «Странника над морем тумана» Фридриха или «Среди волн» Айвазовского, чтобы наконец быть погребенным под ними.

Проверки могли нагрянуть в любой миг: в четыре семнадцать, в семь, в девять тридцать пять – каждый день по-разному. Иначе что это за проверка, если знаешь, когда она произойдет? Но вечерняя проверка перед отбоем была единственной незыблемой, неизменной частью дня. Шорох медсестринских тапочек, скрип дверей, жужжание ламп, а потом звуки резко исчезали. Потолок расплывался перед глазами. В ушах звенело. Храп Ники с соседней койки набирал силу. Подъем в семь, поэтому в десять все должны быть в кровати, но можно заставить себя лечь, а вот заставить уснуть уже нельзя.

Каждый вечер, вот так лежа в тишине, он молил Грейс Лидс прийти к нему, хотя бы во сне, и она снилась ему постоянно, точнее, ему снилось все, что было связано с ней, но без нее: бесконечные коридоры Лидс-холла, увешанные репродукциями со сценами по библейским сюжетам; сад Лидс-хауса в солнечном мареве, розы с белыми сердцевинами; первобытная дикость чащи, где Грейс, подобно греческой богине, отдыхает в гордом сладостном одиночестве.

Вдруг на грани слышимости зазвучала музыка, простая и незамысловатая, как из шкатулки с балериной. У Кэти тоже такая была. У нее всегда было много игрушек, особенно откровенно девчачьих: пупсов, домиков, чайных столиков. Она предпочитала изучать мир через книги, а кукол терпеть не могла, но отец продолжал покупать их ей.

Дверь со скрипом приоткрылась, и она заполнила комнату силой и властью, которую давно имела над Майклом. Легкие шаги приближались. Он напрягся и притворился спящим. Его веки стали стеной – пока они будут закрыты, мир его не настигнет. Он спрячется за ними. И будет прятаться вечно.

Пружины скрипнули, матрас слегка прогнулся. Тонкая рука опустилась ему на грудь, провела по ней. Такое нежное, едва уловимое касание, словно его погладили по сердцу. Майкл не помнил, когда кто-то касался его с такой осторожностью, со страхом ранить. Открыв глаза, он увидел Грейс Лидс. В платье в тон коже она стала еще бледнее – во мраке комнаты казалось, что она обнажена. Длинные волосы струились по плечам. Она погладила его по щеке холодной рукой. Она походила на мифическое существо, то ли на лесную нимфу, то ли на русалку. Ламия [46]. Порочно красивая, невероятно опасная. Она очарует его, и он пойдет за ней на край света. И дальше. Она затянет его в пучину, и он не станет сопротивляться.

О нет, меня не любишь ты настолько, чтоб мой покой нарушить в поздний час[47].

Да, это была не Грейс. Не та Грейс Лидс, которую он так отчаянно желал, но, в отличие от настоящей, она пришла. Майкл привстал, опершись на локти. Холодное дыхание обжигало. Губы коснулись его щеки, уголка губ, губ – легкие, неуловимые поцелуи, но его сердце забилось чаще. Билось в горле. Почти больно. Боль на грани экстаза. Когда Грейс попыталась отстраниться, он привлек ее ближе, перекинул ее ногу через свои бедра, заставив оседлать себя, потянул ее за волосы и впился в ее губы, ощутив сладкий вкус и нежный аромат. Ее волосы пахли лесом. Она пахла лесом.

– Мне нравятся твои длинные волосы. Почему ты обрезала их тогда? – шепнул он ей в шею. – Я любовался тобой еще несколько лет назад. Помнишь, ты сдувала одуванчики?

Как бы он хотел вернуть то время, чтобы подойти к ней в тот же день, сказать, как она прекрасна и что он готов исполнить любой ее приказ, идти и бежать за ней лишь для того, чтобы она позволила ему быть рядом.

Грейс схватила его за волосы и с силой потянула. Было больно, но он усмехнулся. Несмотря на ее холодность, он догадывался, что в ней это есть – огонь. Языки пламени сжигали его. Она коснулась его лба своим и прошептала:

– Я помню.

Ее указательный палец водил по его лицу, очерчивал брови, нос, губы, скулы и подбородок – она изучала его, как карту.

– Я не знаю, что делать.

У него были десятки девушек до Грейс – девушек, имен которых он не знал и не помнил, но он не боялся сделать с ними что-то не так. С ней он не мог ошибиться. Кто знает, возможно, у них всего одна ночь, а после его ждет смерть от ее рук, но даже если так, он не стал бы ничего менять, не стал бы убегать.

– Скажи, что мне делать.

– Поцелуй меня.

Он боялся причинить ей боль или не причинить, спугнуть или не спугнуть… Уложил ее на спину, прижался к ее шее и вдохнул запах. Прошелся поцелуями от подбородка и нижней челюсти к уху. Оставил долгий жаждущий поцелуй над пульсирующей точкой на шее. Она больше не была ледяной. Ее кожа горела. Живая. Он поцеловал выемку на ее горле, почувствовав, как ускорился пульс. Да, она была жива, трепетала под ним. Ее губы дрогнули под его губами, и она задрожала всем телом, когда он, подняв подол платья, провел рукой по внутренней стороне бедра. Она выдохнула и запрокинула голову. Он лизнул ее шею и вернулся к губам. Полностью потерялся и растворился в ней.

Если Грейс не убьет его после совместной ночи, то это точно сделает Фред. Он чтил чистоту сестры, считая ее кем-то вроде Девы Марии, воспринимал секс как наказание, проклятие, отнимающее женскую силу и порочащее душу, ведь только богини-девственницы [48] обладают непостижимым могуществом, присущим их чистой натуре. И душу Грейс он мечтал сохранить чистой. Для него она была религией, божеством, и Майкл осквернял ее, но это было то, чего он хотел. Не зло, но слияние. Он не раз представлял, как раздевает ее и лишает девственности, хотя даже не знал, была ли она девственницей. Он жаждал ее под собой и на себе, смотреть в ее прекрасные глаза, когда он впервые войдет в нее, и услышать, как сбивается ее дыхание и вырывается стон.

Он расслабился, и она перехватила власть, оттолкнула его, уложила на спину и оседлала. Рука блуждала под футболкой и опустилась к пижамным штанам. Он запрокинул голову, громко выдохнул, сдавленно простонал, но лицо Грейс стало острее, еще бледнее – обратилось в его лицо.

Майкл проснулся рывком, не сразу отойдя от бездыханного, будоражащего сна. Храп с придыханием. Капли ожесточенно били по стеклу, отбрасывая тени, струящиеся по потолку и стенам. Он вспотел, покрылся холодной испариной, туго соображал – все замедлилось, поплыло, словно он навеки застыл в бочке дегтя. Он вытер лицо. Лег. Сердце беспокойно колотилось в горле.

Что же ты со мной делаешь, Грейс Лидс?