Существуют такие семьи, которые у здравых людей вызывают искренний ужас и заставляют теряться в догадках, как все это, управляемое нечеловеческой жестокостью и подчиненное безумному порядку, держится на плаву годами и даже веками, но обычно их вопросы остаются без ответов, а эти семьи продолжают себе плыть.

Филипп Лидс сидел у камина в сизом свете гостиной и смотрел в окно на заснеженное однообразие пейзажа. Ему нравилось, когда все покрывал толстый слой снега – очень кстати для охоты.

В Лидс-хаусе царил больничный покой, но не в душе у Филиппа. Как и всегда, в тишине он обращался к воспоминаниям о нелегких временах Афганской войны, когда он, минув годы обучения на факультете педагогики – обязательный пункт для любого Лидса, претендующего на руководство Лидс-холлом, – а потом медицинскую школу и военную подготовку, присоединился к медицинскому корпусу Королевской армии и был направлен в Афганистан – в эпицентр ада. В первую же неделю на заставе случился подрыв, было много пострадавших. Надев бронежилет и каску – стандартная экипировка, как для военных, так и для врачей, – Филипп вылетел к раненым. На обратном пути он, будучи до глупости смелым, залез в один из ящиков, которые стояли рядом. Взрывчатка. Один точный выстрел врага – и этот день стал бы для него последним. В тот миг он в очередной раз осознал, насколько хрупка жизнь и что здесь не место излишнему геройству, восхваляемому в газетах у него на родине.

На войне все мирские стремления рассыпались в прах. Все, казавшееся ранее важным, более не имело смысла. Стойкость и приобретенные знания – вот что имело. Военный врач может столкнуться с различными видами ранений разом: осколочными, тупыми предметами, пулевыми и минными. Некоторые пострадавшие кричали и плакали, другие – мучительно стонали. Стойкость духа и умение делать сложный, но необходимый выбор становились жизнеполагающими. Помочь человеку с тяжелыми травмами, мучающемуся в агонии, или легкораненому? Оставить конечности и дать умереть или отнять и позволить жить? Оставить одного позади, чтобы спасти десяток? Военный врач – это не только глубокие знания в военно-полевой хирургии и хорошо развитая мелкая моторика, прежде всего это умение выбирать. Выбирать быстро. Выбирать одну жизнь вместо другой.

Афганистан научил Филиппа видеть мир без прикрас. Таким, какой он есть. Розовые очки разбились стеклами внутрь, он пылал в огне, и лишь в молитвах Филипп нашел покой для разорванной в клочья души и, зализав раны, оценил пережитый опыт и страдания, через которые, как он верил, Господь проводит всех, но успешно – лучших; он хотел, чтобы дети пошли по его стопам, увидели мир в настоящем цвете и научились противостоять ему. Он приучал их к выносливости с рождения, и, так как жена Филиппа умерла в родах, перечить этому беспощадному порядку никто не смел. К младенцам не подходили, когда они плакали, их редко брали на руки, их игры и детские забавы были подчинены строгому расписанию, как и общение с отцом. Филипп считал, что дисциплина воспитает в них терпение и стойкость – главные качества, которые не раз спасали ему жизнь вдали от дома.

В камине трещали дрова. На грани слышимости со второго этажа доносился изящный, но напористый звук – Фред играл на скрипке, еще не идеально, но очень старательно, прерываясь и начиная заново после каждой ошибки.

Место у окна занял монументальный старинный рояль, на котором когда-то играла бабушка, мама, а после и жена Филиппа – все женщины, которых он любил, делали это с легкостью и мастерством, но не Грейс. Совсем еще кроха, она сидела, как взрослая, выпрямившись струной.

– Выше руки! – приказал Филипп. – Не играй локтями.

Она подняла руки, как велел отец, и начала «К Элизе» заново. Каждый раз выходило сквернее, чем в предыдущий.

Филипп подошел к дочери и навис над ней темной тучей. Лоб прорезала полоса, в светлых глазах застыло праведное непонимание. В отличие от брата, Грейс выдавала результат только под давлением.

– Не останавливайся. Я не объявлял перерыва.

Она забыла ноты. Он сел рядом, приказал играть, но тут же оборвал – неправильно, неправильно, неправильно.

Он поднял руку, и Грейс положила вспотевшие, дрожащие ладошки на колени.

– Основные качества теории выживания?

Теория выживания – главное детище Филиппа Лидса, которое он создал, побывав на войне, отнимая у живых руки и ноги, видя тела без голов и внутренностей. Он обучал детей согласно этой теории с рождения и облек ее в слова, как только близнецы научились говорить. Эффект обучения в раннем возрасте подобен гравировке по камню [45], и он собирался выгравировать свою теорию на детях.

– Выносливость, разумность, хладнокровие, созидательность, решительность, – заученно произнесла Грейс.

– Что мы сейчас развиваем?

– Созидательность, – тут же ответила она и, подумав, добавила: – И выносливость.

Филипп кивнул, не сводя взгляда с дочери. Созидательности в ней было меньше, чем в брате, зато выносливости не занимать – она могла сидеть за роялем часами. При этом хладнокровие ей тоже пока не поддавалось – Филипп читал весь спектр эмоций и чувств на ее раскрасневшемся личике: злость, недовольство, скуку, усталость. Но он заставлял ее играть, и она играла.

– Знаешь, зачем нужна созидательность? – Грейс не ответила, и Филипп продолжил: – Это неочевидно, ибо такое качество, как созидательность, не кажется настолько же важным, как остальные, однако… – Он помолчал, задумавшись, и сказал: – Окопное творчество.

Грейс слушала с широко открытыми глазами.

– Во времена Первой и Второй мировых войн жизнь солдат состояла из автоматных очередей и ожидания возобновления боевых действий. Они жили в вечной тревоге и напряжении, поэтому использовали любую возможность, чтобы отвлечься от удручающих мыслей, и главной из этих возможностей было творчество. Иногда примитивное, вроде создания безделушек и предметов быта, иногда – произведение искусства. Нечто подобное существовало и в концентрационных лагерях, где узники, несмотря на запреты, рисовали, сочиняли стихотворения и даже устраивали концерты. За это их могли лишить головы и лишали, но те, кто оставался в живых, продолжали испытывать судьбу. Они пытались сбежать от реальности в свой мир, чтобы не потерять рассудок. У тебя тоже должен быть такой мир. Его нужно создать. И чтобы сделать его достаточно прочным, необходимы определенные навыки.

Грейс долго молчала, обдумывая сказанное.

– Скоро война? – спросила она.

– Жизнь и есть война.

За окном недолговечный день давно перетек в сумерки – запах ужина плыл по дому, – но Грейс с Филиппом остались за роялем. Она путала ноты, пальцы устали и задевали соседние клавиши.

– Иди, – сказал наконец Филипп с холодной снисходительностью. – Сегодня без ужина.

В полночь, когда в доме все окончательно стихло, Филипп выволок Грейс из комнаты и снова заставил играть. На этот раз не вымолвил ни слова, однако каждая ошибка стоила ей удара стеком. Слезы пузырились в уголках глаз, но она держалась. От стенаний и мольбы не было никакого толку. Отец всегда жестоко тренировал ее выдержку.

Прошло два месяца.

Грейс играла «К Элизе» без единой ошибки.