По окнам машины хлестал дождь. Тучи затянули набухшее небо, небо с картины Айвазовского – ужасный ночной шторм, который не оставит в живых ни корабль, ни экипаж. Майкл вперил взгляд в окно. Чем дольше отец молчал, тем тяжелее и угрюмее становился день и тишина, тягучая и вязкая, повисшая между ними с тех пор, как они сели в машину.

Майкла лихорадочно знобило – из школы, помимо вещей, он прихватил тошноту и бессилие, которые теперь сливались в мрачное предчувствие чего-то ужасного. Рубашка повлажнела от пота. Лоб покрылся пленкой, он вытер ее трясущейся рукой.

Ворвавшись в дом, Майкл спешным шагом, в котором присутствовала истеричная нотка, пересек коридор и тут же отправился наверх, повернул налево, направо, открыл дверь, закрыл, снял пиджак, кинул на спинку кресла, сел на кровать и замер. Словно машина, он был заведен на ограниченное количество действий, а после требовалась пауза – перезагрузка. Неистовое биение сердца заглушало его мысли, будто внутри него кто-то колол дрова.

Он дернул ящик прикроватного столика, вывернул его, выкинув весь скопившийся хлам на пол. Волшебные друзья, которых он припрятал на Рождество, куда-то запропастились. Полез в ящики стола, перевернул матрас и книги – ничего. Все в нем – остатки разума и здравого смысла – подсказывало, что нужно сбавить обороты, но терпение истощилось.

Джейсон вошел в комнату и огляделся. Спальня вызывала лишь одно чувство – отвращение. Тишина звенела. Майкл готов был поклясться, что отец слышит, как бьется его сердце.

– Что ищешь? – спросил Джейсон, прозвучав так, словно воспользовался громкоговорителем.

Майкл не ответил. Он боялся вопросов. Боялся того, что может невольно сказать правду.

– Что ищешь? – Вопрос повторился настойчивее.

Он обязан выдумать, смастерить что-то, какую-то ложь, пусть даже неправдоподобную, ведь отец с присущим гневу эгоизмом не стал бы копать глубже. Но Майкл так устал, что не смог ничего придумать – стены смыкались и пульсировали вокруг него.

– Случайно не это? – Джейсон достал из кармана краски. Те самые со стикером альбома Three Days Grace «One-X».

блядь зачем зачем оставил их здесь

Лицо Джейсона расслабилось, морщины разгладились, он даже будто обрадовался – его догадка подтвердилась.

– В школе говорят, ты рассеян, невнимателен, непривычно молчалив. Агнес Лидс полагает, что ты устал к концу года. Знаю, она не настолько глупа, чтобы в это верить. Говорит, тебе нужен отдых и внимание. Но я-то понимаю, в чем дело…

– Ты никогда не понимал, в чем дело…

Джейсон зашагал в ванную, забрав с собой все, что было нужно Майклу, – его смысл, друга, божество.

– Что ты делаешь? Что ты творишь?

Без сомнений и сожалений Джейсон смыл их в унитаз, безжалостно надавив на кнопку слива, и с чувством выполненного долга и самодовольной гордости взглянул на сына.

– Что ты, мать его, сделал?

В приступе жгучей обиды Майкл попытался схватить отца за грудки, но тот увернулся и тенью покинул ванную. Майкл упал, ударился о раковину, простонав. По его лицу прошлась гримаса боли. Крови не было, но голова гудела, в ушах гулко стучал пульс. А потом на него нахлынул гнев, безудержный и пьянящий, как алкоголь. Пределы есть всегда, даже тому, что способен вынести самый безропотный человек. Можно годами и десятилетиями мучить и пытать его всевозможными способами, а после довести какой-то совершенной глупостью: неосторожным словом, чересчур горячим чаем или смятой салфеткой на столе. И имя этой глупости – последняя капля. Это была последняя капля.

Майкл вылетел из комнаты и заколотил в дверь родительской спальни с такой силой, словно от того, попадет ли он туда, зависела его жизнь.

– Открой мне! Открой, сука! Иначе я войду сам!

– Проспись, а позже поговорим. – Голос сквозил безразличием, но оно было напускным. Майкл слышал его тысячи раз и научился отличать малейшие изменения.

– Нет, блядь, ты откроешь мне сейчас. Ты хоть знаешь, что ты, блядь, сделал? – Майкл двинул в дверь ногой – та не поддалась, но и боли он не чувствовал. Он мог бы разбить колени, руки и лоб в кровь, написать ею письмо – на бумаге, на стене, даже у себя на теле, но отец не стал бы его читать.

– Там было еще, – всхлипнул Майкл, едва не плача, во внезапно нахлынувшей жалости к самому себе. Умолять и прогибаться, снова умолять и снова прогибаться, чтобы получить хоть немного, еще немного… – Под матрасом…

Ответом с той стороны послужило молчание, более унизительное, чем любые слова, и тогда Майкл вернулся к гневу, безудержному и неукротимому.

– Какого хера ты прячешься там? Тебе страшно? Ты боишься? – От этой мысли уголки губ поползли вверх. Впервые в жизни он имел власть над кем-то. – Правильно. Тебе стоит бояться. Потому что знаешь что? Если ты выйдешь, я тебя на хер убью!

Он колотил в дверь еще и еще, но только ставил себе синяки и ссадины. С той стороны царило молчание, и теперь Майкл злорадно упивался им.

– Ты знал, что так будет, да? Знал, поэтому поставил эту непробиваемую дверь? Эту непробиваемую, сука, дверь? Как и ты!

Он ударил в нее в последний раз и взвыл от боли, скрутившись пополам от внезапной чувствительности, и теперь он ощущал все, и это грозило разорвать его на части.

– Не хочешь меня видеть? Отлично! Ненавидишь меня? Великолепно! Потому что я тоже себя ненавижу. Но тебя я ненавижу куда больше. Я тебя презираю! Слышишь? Я тебя, мать его, презираю!

Пот тек с него градом, и, не в силах устоять на ногах, Майкл скатился по стене на пол, растекся лужей.

– Ты все знал, да? Знал, но ничего не сделал, пока об этом не начали шептаться у тебя за спиной, пока об этом не сказали тебе в глаза. Ты думал, что можешь отослать меня и тебя это не коснется? Ты так думал? О чем ты, блядь, думал? Всю жизнь, сколько себя помню, я хотел, чтобы ты сказал мне хоть одно доброе слово. Хоть одно, мать его, доброе слово! – Его било мелкой дрожью, и голос дрожал вместе с ним. – Я выворачивался наизнанку, чтобы заслужить твою любовь. Я ведь твой первый сын. Я твой единственный сын. Но ты душишь меня. Измываешься надо мной. Что сделать? Что мне, блядь, сделать, чтобы ты наконец это понял? Раньше я часто задавался этим вопросом. Я думал, как заслужить твое уважение. Что сделать, чтобы снять с тебя эту маску. А потом я понял… Знаешь что? Хочешь, скажу? Да мне насрать, что ты хочешь, – я все равно скажу. Это не маска. Все, что сделал с тобой этот мир… ты делаешь со мной то же самое. И ты меня на хер убьешь, если я не убью тебя первым.

Кровь стучала в ушах – он не сразу понял, что дверь открылась. Лицо отца предстало перед ним белым полотном, перекошенным от чувств. Мышцы на лице Джейсона непроизвольно подрагивали, на лбу вздулась толстая жила, которая, казалось, лопнет, как натянутый канат, челюсти были сжаты, отчего все черты стали больше, неживее, будто высеченными в граните.

– Что ты такое? – Майкл знал ответ и знал, что отец не сможет его произнести. – Что ты, мать его, такое?

Джейсон схватил его за шею, припечатал к стене, подняв на цыпочки, и заглянул в глаза, мечущие искры неприкрытой ненависти. Майкл заметил и кое-что еще, и это ужаснуло его – он увидел в них себя.

– Ты, неблагодарный щенок, будешь рассказывать мне, кто я есть? Как долго ты принимаешь?

– Какое тебе дело?

Майкл попытался вырваться, но рука железной хваткой вцепилась в шею.

– Это только мое дело. Это мое дело, потому что все, что ты видишь в этом доме, – мое. Ты учишься на мои деньги, ешь на мои деньги – живешь на мои деньги! Ты. Принадлежишь. Мне. – Руки Джейсона сжались сильнее. – Ты хоть представляешь, что натворил?

Майкл рассмеялся – не знал почему. Эти резкие перемены в настроении были ему неподвластны, точно внутри него кто‐то дергал за ниточки.

– Да пошел ты на хуй!

Он не успел сообразить, как отец затащил его в спальню, швырнул на пол – комната точно провалилась в пустоту – и сел верхом, придавив бетонной плитой – ни встать, ни вздохнуть. Один безжалостный удар следовал за другим.

– Ты хоть представляешь, что теперь обо мне скажут? О нашей семье?

Горячее дыхание обжигало кожу. Болели скулы и щеки. Что-то затекало в рот, капало на пол. Что-то солено-сладкое. Майкл судорожно обдумывал пути отхода, но больно было даже думать.

– Я тебя ненавижу, – шепнул он, и из уголка глаза потекла слеза. Или кровь? Он вполне мог плакать кровавыми слезами. – Ненавижу тебя. Я тебя ненавижу! Ненавижу. Я тебя ненавижу. Ты не человек и не мужчина. Мужчина бы никогда не стал брать силой того, кто этого не хочет.

Ненависть сына не стала для Джейсона новостью, однако признание на время обезоружило его, и, пока он выбирался из-под обломков, Майкл схватил торшер и ударил его по голове. Вскочил.

– Как тебе понравилась встреча с директрисой? У нее и то больше яиц, чем у тебя! Как ты ее уделал? Трахнул на столе, пока она мычала и рыдала под тобой? Нет. Конечно, нет. Каково это – общаться с человеком, над которым у тебя нет власти? Ты ведь только и можешь, что подавлять слабых.

Джейсон рывком сгреб Майкла за рубашку и потянул на себя, снова навалился, но на этот раз не бил – прижал его руки к груди.

– Ты слабак! И насильник! Ты чертов насильник! Лучше быть гребаным наркоманом, чем таким, как ты. Чем ты лучше меня? Как ты управляешь своим состоянием? Ты же, блядь, ни хера не понимаешь. Я просто хотел, чтобы мать любила меня. Но ты забрал ее у меня. Я хотел, чтобы ты любил меня! Неужели я не достоин? Я столько лет молил об этом. Я просил тебя об этом. Я бился головой о стену. Я разбил ее в кровь ради тебя, ради нее… Я хочу завязать, я пиздец как хочу завязать. Но что от меня останется? Что я буду делать? Опять просить? Опять молить? Опять кричать? Пожалуйста, заметьте меня. Пожалуйста, оцените меня. Умоляю, любите меня. Любите меня! Пожалуйста, пожалуйста! Если бы ты только знал, как я вас ненавижу! И их ненавижу. И себя. И тебя!

Он кричал, будто его пытали. Кричал в приступе пьяной, дикой истерики и трясся всем телом. Он почти и не был ребенком: не шумел, не плакал и не выпрашивал сладости и игрушки – детство, кошмарное и буйное, пришло с сильным опозданием, когда его никто уже не ждал. По щекам и вискам текли слезы. Он точно превращался в какое-то опасное существо, сам не знал, из-за чего плакал. Причин было так много, что они в нем уже не помещались.

Джейсон отпустил сына, встал и снисходительно смотрел на него, словно на труп животного, которого только что задушил собственными руками. Он не пытался успокоить его ни нежностью, ни силой. Майкл плакал, бился об пол, кричал и выл – бесновался, но вдруг затих, невидящий, затянутый мутью взгляд устремился в потолок.

– Это все?

Майкл молча глотал яд невыносимой правды – отец не ненавидит его – отцу плевать. В глубине души он надеялся и верил, что злость, гнев и жестокость Джейсона были странными, страшными, нечеловеческими, но все же проявлениями любви. Ему понадобилось почти два десятилетия, чтобы это осознать, после чего в сердце осталось только глухое биение, в голове – свист лезвия гильотины.

У него пробежала, как ему показалось, трезвая мысль: пережить все с достоинством – замереть, замолчать, затаиться и ждать, но в порыве истерического припадка, физической ломки и душевной агонии его деланое равнодушие теряло смысл. От притворной холодности не было никакого толку.

Он ударился затылком об пол. Глухие удары все усиливались, но боли не было. Он кричал, срывая голос, и продолжал биться головой, но ничего не помогало. Боль, как и прежде, оставалась внутри.

В молчаливом отупении Джейсон покинул спальню и плотно закрыл дверь, пряча то, что должно быть спрятано, скрывая то, что не в силах починить. Что это? Кто это? Откуда взялось это существо? Если бы только он мог избежать наказания, он убил бы его. Этого монстра. Монстра, которого создал.

Тишина казалась какой-то особенно жуткой, зловещей, треснутой от этих нечеловеческих криков, эхом разносившихся по дому. Они доносились до ушей Джейсона даже внизу. Не утихали еще очень долго. В общем-то, они не утихали никогда, просто он услышал их впервые.