Майкл расплылся лужицей на холодном кафельном полу. Мысли переключались, запутывались друг в друге, рвались, как провода при штормовом ветре, шумели, как полосы на экране неисправного телевизора. Вот бы сунуть их в измельчитель – и дело с концом! Лоб покрыла испарина, он сам покрылся потом, с него текло градом.

Краски испытующе смотрели на него, окружали, подмигивая и протягивая руки, и Майкл, окончательно подавленный и измотанный, поддался им, погрузившись в смертельный дурман. Он потерял счет секундам и минутам, но они его – нет. И его личный ад пришел за ним. Все началось с дрожи и тошноты. Зыбкость мира. Боль простреливала виски. Он утрачивал баланс, стоя на лезвии ножа. Стены ванной бились в такт измученному сердцу, постепенно сходились вокруг, комната все сужалась, сдавливала, зажимала его. В уголках глаз невольно пузырились слезы. Тело, разум, воспоминания, мысли – все разваливалось на куски, растекалось пятнами перед глазами.

В шкафчике он нашел флакон парфюма, хотел выпить, но не смог открыть. Разбил его о раковину, и содержимое выплеснулось на пол – о чем он только думал? гравитация сука – в нос ударил запах с резкими шипровыми нотами. Он никогда ему не нравился. Кровь пульсировала в пальцах. Министр лаял, буквально захлебываясь, скрежетал когтями по двери.

– Закройся, слышишь? Заткни пасть! – открыв дверь, пригрозил Майкл, и пес, заскулив, утих.

Капли крови падали на белую плитку, образовывая жуткий, уникальный узор. Почти красиво.

Но ничто не приносило желанного покоя и тишины. А ему нужно было именно это – не думать. Не быть. Ускользнуть в магическое, прохладное, туманное забытье.

Тьма, беспросветная и глазастая, любовно прильнула к самому его лицу. Холод ванны. Какая твердая. Свернуться калачиком. Руки и ноги непроизвольно подрагивали. Подстреленное животное, бьющееся в последних секундах агонии. Его тело не принадлежало ему. Спертый воздух. Горло сдавило. Вздохнуть бы! Грудь стягивали спазмы. Жажда. Во рту пересохло. Он годами бродил по пустыне в поисках… чего? Все те умные словечки, которым его учили в Лидс-холле, расплылись, просочившись через стыки плитки, а на их место пришла боль – дикая, ноющая, острая и нестерпимая. Ей нет конца. Ей не будет конца.

хватит пожалуйста хватит эта боль прошу

Закрыть глаза. Если ты не видишь мир, значит, мир не видит тебя. Но разрывал его не мир – он сам. Разрывало изнутри. Темнота кружилась под веками. Безнадежный, вязкий, густой мрак тянул его на ту сторону. Вмиг в нем вспыхнул священно‐мистический ужас и вспорол его сознание, распахнув перед ним необъятную бездну. Чаща Лидсов. Он плыл в ее дикой, первобытной, нетронутой красоте. Все бежал, мчался в тени листвы, щебетании птиц, журчании ручья, искал призраков прошлого. Или бежал от них. Но в одночасье все стихло. Покой. Кто-то плакал. Кто-то стонал от боли. Кровь монетками проложила дорожку. Из дупла раскидистого дуба сверкали два глаза. Фред знал, что он выберется, оставил его, потому что был уверен, что он выберется.

Но не в этот раз.

Темнота дупла затянула водоворотом.