Грейс ступила в комнату. Глаза Майкла обеспокоенно забегали в поисках грязных носков, окурков, чеков – ничего не обнаружив, он мысленно поблагодарил Дорис. Но все же комната производила не самое приятное впечатление: сваленные на прикроватном столике книги, духота, смятые простыни, пляшущие в воздухе частички пыли – не так он мечтал принять у себя Грейс Лидс. Это напоминало приезд королевы в захудалую деревеньку на краю мира, и Майкл, взбудораженный и взволнованный, ожидал вердикта, но его не последовало. Дева из стали. Дева изо льда. В ее лице ничто не дрогнуло. Он едва сдержал рык яростного гнева и разочарования – он хотел от нее чувств, нуждался в них, даже недовольство, даже пренебрежение были бы предпочтительнее, чем это вечное тупое молчание, отрешенность от мира. От него.

Открыв окно, он впустил внутрь немного свежего воздуха, странички книги, мифы Древней Греции, зашелестели. Грейс присела на краешек кровати и приказала:

– Показывай.

Он медлил, но ее пристальный настойчивый взгляд, полный решимости, не оставлял места для лжи. Подошел к столу, открыл ящик и взял баночку для акриловых красок. Устроился рядом с Грейс и положил то, что так долго прятал, ей на ладонь. Грейс открутила крышку и села еще прямее, словно проглотила саблю.

– Краски.

– Ты знал, что краски, – она нажала на слово так, словно надавила ему пальцем на лоб, – культивировали в империи инков, считая их даром богов? В ту пору срочные сообщения доставляли не с помощью животных, а благодаря гонцам, которым приходилось преодолевать огромные расстояния в короткие периоды времени, и поэтому для повышения выносливости, борьбы с усталостью и истощением они использовали краски. То же самое делали воины, жрецы и представители знати.

Слышать ее, слушать ее голос с примесью рая.

– После того как империя была завоевана, испанцы пытались запретить их, но не смогли.

– Почему?

– Люди взбунтовались. И со временем европейцы поняли, что нет смысла бороться со злом – гораздо проще примкнуть к нему. С тех пор они взяли торговлю ими в свои руки и уже не разжимали их. Ты хочешь быть в их руках?

– Я не в их руках. Брошу, как захочу.

– Порисуем?

Он вырвал у нее баночку, вскочил, кинул в ящик стола к остальным.

– Тебе это не нужно.

Она подошла ближе – легкая, свежая, как утренняя роса, лесной воздух. Ее дыхание на лице.

– Ну же, – шепнула она, вдруг превратившись в него. Змея, что обвивается вокруг тела. – Я спущусь в твой мир, если пожелаешь.

Майкл отпрянул, уперся в стол.

– Там больно и одиноко. Тебе не понравится.

– Но что-то же ты в этом находишь.

Он замотал головой.

– Так любишь их. Буквально упиваешься…

– Вовсе нет.

– Жадничаешь?

– Это здесь вообще ни при чем.

– Это убьет тебя, – сказала она уже своим голосом, человеческим, но не совсем живым.

– Я себя контролирую. Скоро брошу.

– Это убивает тебя. Неужели ты не понимаешь?

– Брошу, когда станет получше. – Он потянулся дрожащей рукой к носу, но тут же остановился.

– Ты сам себя слышишь?

– Твою мать, Грейс. Блядь! – На миг он спрятал лицо в ладонях. Его давила невысказанная ярость. – Я сказал правду. Я пытаюсь пережить его смерть, ясно? Как могу! Пытаюсь понравиться тебе. Неужели это не очевидно? – Его трясло и корежило, его прошило ненавистью. К себе. – Но это невозможно, верно? Ты такая же, как твой брат, – слишком идеальная, чтобы кому-то принадлежать.

– В этом мире никто никому не принадлежит. Тебе стоит уяснить это раз и навсегда.

– Если я… если… Меня разорвет на части, если брошу сейчас.

– Это и есть зависимость. Из года в год она превращает тебя в того, кем ты не являешься. Но ты не хочешь быть тем, кем не являешься. Ты хочешь стать тем, кем был.

Майкл ударил по столешнице – костяшки пронзило болью. Крик. Казалось, еще минута, и он заплачет. Он так жаждал ее внимания и понимания, симпатии и любви, но маска на ее лице не шла трещинами. Ее близость… Голод. Пресыщение. Уходи. Останься.

– Не делай этого со мной. Я не вынесу этого сейчас.

Слова застряли в горле – он лишь хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, трепыхался, а толку? Провел рукой по волосам, с силой потянул. Шмыгнул носом. Ладони вспотели, язык что наждачка, во рту пересохло. Пустота теснила грудь. «Она не любит меня, – думал он, – нисколько не любит. Будь я ей дорог, – продолжал он в молчаливом исступлении, – хоть сколько-нибудь небезразличен, она бы просила, она бы молила прекратить, плакала и стенала». Он же убивает себя! И он бы послушал, увидь ее слезы, он бы послушал – магический пазл для снятия проклятия: слезинка в израненное сердце. Но нет, она холодна. Быстрее, чем любовь, убивает лишь ее отсутствие. Раз мне не дано вселять любовь, я буду вызывать страх[40], подумал он, схватил мольберт и с силой ударил им об пол – еще раз и еще, пока от него с треском не начали отлетать части.

– Я ничего не чувствую! Ничего. Мать. Его. Не чувствую! – кричал он, откидывая обломки в сторону. Сгреб все со стола – вещи с грохотом упали на пол. Сорвал шторы, они приземлились вместе с карнизом – лучи солнца ударили по восприимчивым глазам. Все пошло пятнами, стены запульсировали. Он сметал предметы с привычных мест, разбивая вдребезги. Молил, кричал за этой стеной непонимания, которая с годами становилась все выше и толще. Вскоре он стал бы совсем невидимым, незримым для мира. Для себя.

– Ты боишься?

Он хотел не пугать ее, но увидеть эмоции и чувства на прекрасном лице. Вызвать ее чувства. Но Грейс покрылась коркой льда – глыба, что навеки уносит течением, – и наблюдала за сценой безутешного отчаяния и унизительной мольбы с непоколебимым спокойствием.

– Да.

– Неправда.

– Боюсь. За тебя.

– Да ну? Ты только посмотри на себя. Видела бы ты сейчас свое лицо. Ты что-нибудь чувствуешь? Чувствовала? Знаешь, каково это? Ты вообще человек? Ты не выглядишь как человек.

Сирена, русалка, ведьма – мифическое существо, призванное уничтожить его. Кто угодно, но не человек.

– Я необычный человек.

– Сука, как это достало!

– На твои вопросы нет верных ответов, не так ли?

– Не проверяй меня, Лидс! – угрожающе ткнул он пальцем в воздух. – Не играй со мной. Я больше не буду в это играть.

– Я не он.

– Так и не веди себя как он, черт возьми!

Пропасть между ними росла. Еще немного, и им было бы уже не докричаться друг до друга.

– Он знал… все знал… все, что я чувствую, но не хотел, чтобы мы общались, – сказал он. – Хотел тебя для себя. Фотографировал в чем мать родила. Стайн все нашел.

– Я была в полотенце, и я не давала на это согласия.

– Он любил тебя. – Ревность билась в кончиках пальцев. – А ты его?

Грейс промолчала. Майкл с мрачным злорадством усмехнулся, и ему стало противно от самого себя, когда он представил, как эта мерзенькая ухмылка исказила его изуродованное гневом лицо.

– Я мог бы сказать что-нибудь очень мерзкое, но не стану.

– Ты не можешь сказать или совершишь ничего такого, что застанет меня врасплох.

Майкл сглотнул, тревога сжала грудь, но сам он увеличивался, его буквально распирало, разрывало от острой жалости к себе.

– Стайн думает, что это сделал я. Что это я сделал. Знает, что я убил его.

– Он здесь не за этим. Его не волнует смерть Фреда. – Голос ровный и сухой – ничем не пронять.

– Что с тобой, черт возьми, такое? Это наследственное? Это тупое очерствение, безразличие к миру? Что с вами не так?

Показалось, что на миг Грейс перестала дышать. Почуяв мимолетную слабину, Майкл продолжил наседать:

– Он был таким же. Я ни черта не добился от него. От тебя тоже не добьюсь?

– Сейчас ты видишь мир черно-белым…

– Мой мир? Да нет никакого гребаного мира! Все серое. И этому ни конца ни края. Вот что он делает со мной, твой хваленый мир. Все, что ты видишь… Боже! – Он прикрыл рот ладонью – губы предательски дрожали, и он прикусил язык, так у него скрежетали зубы.

– Я вижу человека, которого вынудили принять неправильное жизненное решение, но ты больше не обязан ему следовать.

– Все вечно твердят, что я не прав. Будто я сам сплошная ошибка.

– Наркотики – ошибка. Разве они делают тебя счастливым?

Две личности раздирали его изнутри, рвали друг друга на части, жаждая выбраться в свет прожектора: мальчик в щегольском пиджачке, цитирующий Шекспира по памяти, и позорно опустившийся человек, через слово выплевывающий скабрезности. И проблема крылась лишь в том, что обе личности вросли в него корнями, но ни одной из них он быть не хотел. Настоящая же – та, что тлела на дне души, – казалась слишком странной, больной, безумной, такой, которую уже не впихнуть в имеющиеся рамки.

– Нет, они… не делают меня счастливым. Я не чувствую счастья и не чувствую горя. Я не чувствую себя. Не слышу и не вижу себя. Погружаюсь в темноту под веками, и ничего не остается. Мир затихает и исчезает. Все исчезает.

даже ты я сыт тобой по горло

– Разве это то, чего ты хочешь? Не быть?

– Это единственное, что я могу получить.

– Ты тот, кем выбираешь быть. Или за тебя выберут другие.

– Убирайся.

будь рядом

Грейс не ответила, направилась к выходу. И эти шаги, призрачные и тихие, это тупое молчание было оскорбительнее пощечины.

кричи бей топчи меня только не уходи

– Грейс…

прошу останься ты нужна мне я не могу дышать не оставляй меня господи не оставляй меня грейс я хочу тебя я влюблен в тебя я люблю тебя люблю тебя так давно что уже не помню как быть без этого чувства без тебя все ничтожно без тебя я вернусь к ним я вернусь к ним и это убьет меня

Она остановилась в проходе, складки платья настороженно колыхнулись. Точеный профиль, очерченный солнечным светом. Молочное сияние над головой – точно нимб. Святая с картины. И она ускользала… а он все молчал. Может, тишина смогла бы причинить ей боль? Он хотел, чтобы ей стало больно.

– Неважно. Удачной поездки на твоей шикарной машине обратно в твой огромный готический замок, где ты сможешь и дальше упиваться богатством и святостью своей семьи, которая не имеет ко мне никакого отношения.

Она ушла.

Он осел на пол. И ничего не осталось.