До Лондона они добрались на поезде. Даже во время остановок Майклу казалось, что здания и деревья продолжали с шумом нестись за окном в немом бархате безразличной ночи.

Они ступали по брусчатке темной подворотни – стук колес все еще отдавался в ушах, – едва различая местность в тусклом свете разбитого фонаря, оставшегося в одиночестве за их спинами. Пахло дождем. Над головами плыло грозное небо, сотканное из рванья облаков, а за ними, осторожно пробираясь, завис безликий серп, окутывающий улицу слабым зыбким маревом. Майкл курил, чтобы унять дрожь в теле, вел подушечками пальцев по шершавым каменным стенам. Заземлиться. Немного реального мира, который казался лишь очередным уровнем в игре, вынуждая его дуреть еще сильнее. Как назывался этот район Лондона? Он не бывал здесь раньше. В такие обычно с завязанными глазами и руками приводят не самых честных ребят, чтобы попугать, отрезав пару конечностей, а то и все. Он сжимал рукоять ножа в кармане, ощущая холод лезвия под кожей.

Завернув во мрак арки, они минули непроглядную темноту и остановились у железной двери с маленьким окошком. Закрыто. Над дверью слабо светилась неоновая вывеска. Майкл уставился на нее, прочитав:

– «Врата ада».

– Не обращай внимания, – сказал Фред, – внутри не так уж плохо…

– Я думал, Лидсы ходят только в элитные заведения.

– Единственное заведение, которое посещают Лидсы, – церковь, но вряд ли ты захочешь провести день рождения, преклонив колени перед распятием.

Майкл бросил сигарету на землю, затушил носком ботинка. Фред постучал в дверь. От музыки с той стороны содрогались стены, она била по земле и гладила подошвы ботинок. Никто не услышит, подумал Майкл. Но железная створка открылась, и за ней появилось черное лицо.

– Апокалипсис, – сказал Фред, и дверь как по волшебству отворилась.

Майкл молча покусывал щеку, его уязвило, что Фред уже бывал здесь без него.

– Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Проход в клуб чернел, затягивая водоворотом, – Фред ступил в него первым. Как только они вошли, дверь закрылась, отделяя их от внешнего мира, словно за ними навеки упал черный занавес. В длинном узком коридоре Майкл двигался почти наугад – пылающий, бьющий по ушам, пьяняще искривленный дурман, разгоряченные и проспиртованные тела, облепившие стены. В липкой духоте смешался калейдоскоп самых разных запахов: пота, мерзкого одеколона, сладкого парфюма, мятных сигарет, крепкого алкоголя, травки и секса. Музыка гремела, и сердце дрожало, поднималось к горлу. Выход на танцпол пульсировал краснотой, бешено мигал, и Майкла все явственнее окружали сомнения – невидимый стакан внутри него переполнялся, и, почувствовав это, Фред мертвой хваткой вцепился в него, потащив вперед, к красной полыхающей точке.

Они двинулись к барной стойке через месиво человеческих тел, уселись на высокие стулья – сидушки липли к ткани брюк. Фред заказал два коктейля с говорящим названием «Сотрясение мозга», один из главных ингредиентов – абсент. Готовый напиток поджигали, поэтому пить его приходилось через трубочку, и Майкл, несмотря на горечь и крепость, втянул его в себя как воду, чтобы побыстрее расстаться с той частью своей личности, которую его отец и друг считали детской. Фред выпил, даже не поморщившись, и жестом попросил повторить, но без огня.

Второй шот. Майкл осваивался. Адская смесь рома и абсента рьяно ударила в голову, по конечностям полилось тепло и сила. Он огляделся: никто не стеснялся в проявлении чувств, ни на диванчиках, ни на танцполе, – и ощутил себя чуточку более нормальным, слегка распробовав атмосферу порока, который впервые в его жизни никто не прятал, как дети сигареты в наивной попытке скрыть пагубное пристрастие от взрослых.

– В самом деле врата ада, – сказал он без осуждения.

– Не надо, Майки! Не строй из себя неженку. Сегодня и на твоей улице будет праздник.

Майкл лихо опрокинул в себя голый абсент – все приняло новые краски. И чего он душнил? Не так уж мерзко. Еще через минуту – почти выносимо, через десять – даже приятно.

– Осмотрись получше! – прокричал Фред, подаваясь ближе. – Выбирай кого угодно, и я сделаю так, что она уйдет с тобой.

– Думаешь, я сам не способен закадрить кого-нибудь?

– Конечно, способен, но нам нужно, чтобы это случилось сегодня, а не через пятьдесят лет.

– Пошел ты!

– Пойду, – с присущим ему завидным самообладанием согласился Фред, – как только выберешь.

Майкл провел рукой по лбу, вытирая липкую пленку, и надавил. Лицо горело от спиртного, жара тел и духоты. Кровь бурлила, в висках стучало. Мысли плавали в сознании, как рыбки в аквариуме, но когда он запускал руку, чтобы поймать хоть одну, те тут же бросались врассыпную и прятались.

– Давай, Парсонс, возраста согласия ты уже достиг, пора понять, что такое женщина.

– То же, что и мужчина, только с вагиной?

– Лучше, чем мужчина.

– Мой отец говорит, что ни одна женщина не сравнится даже с самым хилым мужчиной.

– А еще твой отец из Аризоны, – припомнил он, поддав в голос яду. – Самая никчемная женщина в большинстве своем лучше мужчины.

– Почему?

– Дольше живут, устойчивее к генным мутациям, имеют высокий болевой порог и гибкую иммунную систему. Восприимчивые, участливые, творческие. Есть чем поживиться.

Майкл помолчал, пытаясь облечь в слова вопрос, вертевшийся на языке.

– Почему же у них так мало власти?

– Заняты рождением мужчин. – Фред кивнул бармену, чтобы тот повторил.

Майкл отодвинул от себя стопку, его накрывало безвозвратно и неумолимо, погребало под колодой карт размером с человека. Сев вполоборота к танцполу, он лениво подпер голову рукой и посмотрел на толпу – безумное месиво людских тел двигалось под выворачивающий наизнанку бит.

А потом он увидел ее в противоположном конце зала, на кожаном диванчике. Она вальяжно курила, подергивая ногой, смотря на ту же толпу, но, судя по взгляду, видела в ней что-то другое. Она не была милой, аккуратной и скромной, как девушки, которых Майкл привык видеть в Лидс-холле; не была особенно таинственной и завораживающей, как Грейс Лидс. Прокуренные пальцы, старая косуха с потертостями в самых неожиданных местах, чрезмерный макияж, но в то же время что-то в ней цепляло: неуемная энергия, животная мощь, развязное безразличие к миру. Она курила так же, как Майкл, держа сигарету между большим и указательным пальцами. Ее ноги обтягивали длинные латексные – почти до самых бедер – сапоги.

Фред перехватил взгляд друга и внимательно изучил ее. Что бы он ни подумал, лицо осталось плоским, твердым и безжизненным, как гранит.

– Я знал, что ты любишь постарше.

Майкл торопливо закачал головой, схватил Фреда за предплечье, как бы прося его ничего не предпринимать – он просто зацепился за нее, как за яркую травинку на асфальте, – но Фред всегда оставался глух к его просьбам, со стеклянным взглядом рептилии обдумывая, как воплотить в жизнь задуманное.

– Ты же понимаешь, кто она?

Майкл поморщился, наклонив голову набок.

– Проститутка.

– Некрасивое слово.

– Отчего же? Образовано от латинского prostitutio, которое составлено из двух: pro и statuo, что буквально означает «выставлять вперед». Вполне безобидно.

– Ты знаешь, что небезобидно. Мы не в Древнем Риме.

Фред обернулся, с высокомерно-снисходительной манерой оглядев зал.

– Разве? – хмыкнул он. – Легко спутать. Не будь ханжой, Майки. Проститутка – это очень древняя и важная для общества профессия, – серьезно произнес Фред. – Думал, ты выберешь цель посложнее.

– Я не выбирал!

Однако Фред уже не слушал и, уверенным шагом обогнув толпу – идти в нее снова казалось сущим самоубийством, – подошел к диванчику и вплотную присел рядом с девушкой, долго шепча ей что-то на ухо. Майкл дернулся, будто почувствовал его дыхание на коже.

К барной стойке они вернулись вместе.

– Шелли, – представилась девушка, протянув Майклу руку.

– Майкл, – пожал он ее руку в ответ.

– Знаю. Твой друг рассказал. Приятно познакомиться, Майкл.

– Мне тоже… – Майкл смутился, отведя взгляд. – Мне тоже приятно познакомиться.

– Что за акцент? – поинтересовалась Шелли.

– Майкл давно живет в Англии, но все никак не может выучить английский, поэтому вынужден пользоваться жалким аналогом, – не без издевки пояснил Фред.

Майкл свел брови к переносице. Фред знал, что он намеренно сохраняет акцент, но не упускал возможности подколоть его на этот счет. «Американцы считают себя пупом земли, полагая, что они не похожи на остальных, что в них есть неординарность, но в самом-то деле у них нет ни одной собственной мысли», – заявлял Фред, и Майкл никак не мог постичь, почему он это делал, понимая, как сильно его это задевало.

– Ты не говорил, что твой друг американец. – Рот Шелли растянулся в слабой улыбке.

– Он не американец, – парировал Фред.

– Американец!

– Так что, американец, идем? – спросила Шелли, перекинув блондинистые волосы через плечо. Темные глаза блестели и в свете софитов обретали кроваво-алый оттенок.

Майкл взглянул на друга – ужас вперемешку с искренней и отчаянной мольбой. Игра началась. Но он редко выходил из нее победителем, и это злачное, прокуренное место, и музыка, бившая по ушам, не прибавляли ему шансов. Во рту резко пересохло, горло сдавило, язык потяжелел.

Фред взял уже наполненную стопку.

– Крепость этого абсента? – спросил он деловым тоном.

– Шестьдесят.

– Семьдесят.

Фред привлек внимание бармена, и тот подтвердил правильность второго варианта. Обида кольнула Майкла – неправота впервые уязвила его. Но ведь это же его друг. Брат. Какими бы странными ни казались его задания, с Фредом он в безопасности, с ним он принадлежал к могущественной тайной армии, которая состояла всего из двух человек.

– Ну же, я здесь, с тобой, – словно читая его мысли, сказал Фред и сжал его плечо. – Вдвоем мы пойдем против Господа со всем его воинством! [37]

Выпив залпом стопку, Майкл с вялым послушанием, покорившись желанию Фреда как судьбе, последовал за латексными сапогами. Плечи невольно опустились, точно он ступал к эшафоту. Бред помилования – он читал об этом – испытывали многие заключенные, приговоренные к смертной казни, слепо веря, что в последний миг, когда на них наденут петлю, занесут топор над головой или выставят у стены для расстрела, им объявят помилование, все кончится, и они вернутся к мирной жизни. Когда-то он тоже на это надеялся, но Фред никогда не отказывался от собственных планов.

– Куда мы? – спросил он в спину Шелли.

– Ты же не хочешь трахаться на людях. Хотя, если хочешь, только скажи…

Она прошла в очередной темный коридор, на этот раз более короткий, сапогом толкнула дверь в туалет, где черные кабинки освещал тусклый свет лампочки, висевшей на одиноком тонком проводе. Взяв Майкла за руку, она затащила его в одну из кабинок и прижала к стенке. Музыка стихла, но бит все еще отдавался в теле, пульсировал в конечностях. Шелли выудила сигарету из голенища сапога и уставилась на Майкла.

– Огонька не найдется? – спросила она, когда неловкость молчания превысила допустимые границы.

Он вытащил зажигалку из кармана и дал ей прикурить. Она так глубоко затянулась, что грудь, приподнявшись упругими полушариями над топом, увеличилась вдвое.

– Что за штуковина?

Майкл в робкой растерянности покрутил зажигалку в руках, словно видел ее впервые.

– Зажигалка.

– Я вижу, Эйнштейн. Почему на ней голый мужик с отрубленной головой?

– Это Бертран де Борн. – Бровь Шелли недовольно изогнулась, и он добавил: – В «Божественной комедии» он попал на восьмой круг ада и теперь держит свою отрезанную голову за то, что сеял раздоры и ссоры при жизни.

– Сомнительный кумир, а?

– Не кумир. Просто зажигалка классная. Мне ее Фред на прошлое Рождество подарил.

– Засыпа́ет тебя подарками?

В каждом ее слове, в каждом предложении сквозило какое-то снисходительно-насмешливое отношение, словно она считала всех богатых такими ограниченными, а их проблемы – такими неважными и глупыми, что воспринимала их как экспериментальную расу по ту сторону стекла, расу, которая никогда не постигнет настоящую жизнь.

– Он хороший друг.

– Друг, значит… – Уголки ее рта загадочно поднялись. – Так зачем такому парню, как ты, все это гребаное дерьмо?

Что именно она имела в виду под сочетанием «гребаное дерьмо»: этот клуб, алкоголь, секс с проституткой в грязном туалете, провонявшем мочой?

– Сколько тебе? – спросила она, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, и выпустила изо рта сизую струйку дыма.

– Восемнадцать.

Она осуждающе звучно прищелкнула языком и закачала головой.

– Так не пойдет, дружок.

– Шестнадцать, – нехотя признался он под ее укоризненным взглядом, – у меня сегодня день рождения.

– Что ж, поздравляю, лапуля. Но зачем?

– Это Фред. Он хочет, чтобы я… – он помялся, – познал женщину.

Шелли усмехнулась.

– Ну и выражения. Ты не только симпатичный и богатенький, но еще и умный? Наверняка учишься в одной из этих гребаных школ, где все натягивают модные пидорские пиджачки…

– И ничего не пидорские, – буркнул он.

– …на которые нашивают орлов, оливковые ветви и прочую дребедень.

– Нет, – качнул головой Майкл. – Дерево.

– Что?

– Наш герб – дерево. Дуб, если точнее. Cotidie robustiores fiamus.

– Чего? – Ее лоб пошел полосами. – Впрочем, забей, – небрежно отмахнулась она и затянулась еще.

– Я не… – Глаза забегали, но грязный ободок унитаза вызвал в нем лишь приступ тошноты. Он вперил взгляд в Шелли. – Мы можем просто подождать здесь… нам не обязательно что-то делать. Фред все равно заплатит тебе.

– Так ты что, не хочешь познавать женщину?

Майкл словно покрылся коркой льда, опасаясь, что сломается, как ножка бокала, если пошевелится. Он давно хотел заняться сексом, о котором все столько говорили и которым будто бы занимались все, кроме него. Больше не гадать, каково это, перестать так часто возиться под одеялом, представляя Грейс Лидс. Но не так, не в туалете, не с Шелли – ни с кем, кроме той, кого не мог получить.

Шелли запустила руку в чашку бюстгальтера, достала краски и протянула Майклу.

– Сахар? – отшутился он.

– Ты за кого меня принимаешь? – Она дернулась от возмущения, и грудь дернулась вместе с ней.

Майкл давно рисовал и страдал от головной боли, сухости во рту и падения успеваемости. Но это ничего не значит. Все под контролем! Совершенный порядок! Он не верил в смертельную опасность, о которой им, подросткам, с заученным упорством и монотонностью отовсюду рассказывали взрослые, точнее, полагал, что губительные свойства сильно преувеличены. Что-то его все равно убьет, не сигареты и алкоголь – так что-нибудь другое. В том и прелесть жизни: что ни делай, она ведет к смерти. Шелли подняла рукав, подставила свое запястье, и Майкл, размазав краски, склонился над ним. Глаза повлажнели. Крепко зажмурившись, он надавил на веки и запрокинул голову. В затылке закололо, точно кто-то лечил его иглоукалыванием без его разрешения, но быстро отпустило.

– Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, – сказал он наконец.

– Попридержи коней, американец.

Легкость и невиданная энергия разливались по венам, заставляя сердце безумной птицей колотиться в груди – пульс стучал в ушах. Нёбо немело, а в носу при каждом вдохе и выдохе холодело. На пару секунд мир затих, исчез, растворился. Майкл закрыл глаза, и ничего не осталось. Наконец-то ничего не осталось. Его больше не было. Именно этого он и хотел – не быть.

Спустя минуты тягучего безумия грязный потолок туалета устлали неоновые цветы и, ширясь и распускаясь, поглощали без остатка и уносили в свой мир. Звуки вокруг искажались и усиливались. Невидимые, но ощутимые пальцы растянули его рот в улыбку.

– Видел бы меня сейчас отец, – произнес он не своим голосом, пьяный от удовольствия, задыхающийся от любви ко всему на свете, – как бы я хотел, чтобы он видел меня таким…

счастливым свободным всемогущим

Слов не осталось. Да и какое они имели значение? Легкость переполняла его, точно вода ванну, и никто не закрывал кран.

На минуты, казавшиеся вечностью, он стал совершенно счастлив, молча изнывая от наслаждения и полноты, от которых весь мир и его сердце стеснились шириной в ладонь [38]. Впервые за долгие годы он ни о чем не беспокоился и чувствовал себя значимым, даже великим, словно король, готовый отправить армию в бой. Неужели Фред чувствовал себя так всегда? Он убил бы, чтобы чувствовать себя так всегда.

Открыв глаза, он дернулся – Шелли стояла на коленях перед ним. Как ее ноги согнулись в этих длинных сапогах? Она расстегнула его ремень, потянула бегунок ширинки, опустила брюки и трусы. Майкл ударился головой о стену кабинки, но Шелли не обратила внимания. Ее теплый рот обхватил все его тело, а язык двигался вокруг самой горячей точки. Ноги подкосились, он потянул ее за волосы, и она издала стон, отозвавшийся в его теле.

Невидимый стакан переполнился, дал трещину – вода лилась со стола на пол, через перекрытия на нижний этаж. Каждый должен брать на свои плечи труд, соразмерный его силам, так как если тяжесть его окажется случайно чрезмерной, то он может поневоле упасть в грязь [39]. И он, взяв на себя непосильную ношу, упал, став частью грязи и толпы. Все померкло, тьма стирала его, словно формулу с доски.

Я хороший человек… Я хороший человек…

Он мигом натянул штаны, дергано застегнул ширинку, на ходу возился с ремнем – несся вон из кабинки, назад в прокуренное марево. Фред сидел там же, у барной стойки, лениво отвечая на флирт какой-то пьяной блондинки. Музыка гремела, все краснело, пульсировало в такт беспокойного сердца.

– Хочу домой.

На обратном пути, в убаюкивающем стуке колес, он плыл в огнях и мраке ночи, охваченный печалью и ужасом, тревогой и страхом, падая под рельсы, прямиком в ад – в один из тех болезненных снов, о которых никому не рассказывал. Его хладную плоть пожирал рой черно-белых бабочек, а через их удушающую пелену пробирался лед глаз, морозное дыхание, руки, скользящие по телу, пальцы, обхватывающие шею, острый язык, горько-сладковатый привкус… Уставший, сломленный и подавленный, Майкл позволял себе раствориться в этом лихорадочном наслаждении и не задаваться вопросами о природе этих видений после…

Он дрейфовал во мраке спальни, не в силах прибиться к берегу. Дурман давно выцвел, и его заботы и страхи бледными трупами всплывали на поверхность сознания, окружая его плотным кольцом. Зажмурившись, он накрылся одеялом с головой в тщетной попытке защититься.

Он прятался в темноте под веками от лучшего друга.