На вашем месте я потратил бы их на хорошего адвоката.

Порой очевидные вещи становятся таковыми, только прозвучав из уст другого человека. Майкл проваливался в беспокойный лихорадочный сон вместе со страхом и просыпался с ним же, и чтобы забыться, погружался в сладостный дурман, наслаждаясь теплотой, силой, принадлежностью к миру и оторванностью от него. Почему он не может чувствовать себя так всегда? Если кто-то вроде бога существует, то наверняка это одно из его наказаний – вечное ощущение мрака, тщетности и бессмысленности бытия, которые подавляются только тем, что вызывает смертельную зависимость.

Капли крови окрасили раковину. В носу у него пекло и болело, обоняние все теряло чувствительность, а вот зубы, наоборот, приобрели, десны со временем тоже начали ныть и кровоточить.

Совершенный мир выцветал, и Майкл уже не лежал на поверхности, не плыл, мерно разрезая гладь, но тонул, неотвратимо идя ко дну. Напряжение в теле нарастало, его распирало, как вода старую дамбу. Что-то должно было случиться – он знал это, как и то, что семья возненавидит его, если придется пройти через все это снова. Джейсон не выдержит очередного кровавого пятна на репутации Парсонсов – и без того тонкое полотно их семьи расползется на нитки.

– Это точно будет мальчик. Еще нет и пятнадцати недель, а какой большой живот. Ты только посмотри! – сказала Кэтрин, гладя выпуклость под платьем с трогательным умилением.

И тот в самом деле рос как на дрожжах, и она уверовала в это существо как в источник мира и безопасности, покоя и любви. Но его больше не трогало ее незавидное положение. Его мысли, путаные и беспорядочные, занимало его собственное божество: как и где достать, сколько принять, где хранить, чтобы никто не нашел, – где-то между этими вопросами проскальзывали лучиками света воспоминания о Грейс Лидс.

– Майкл. – Непривычно мягкий голос матери заставил его вернуться и посмотреть на нее через проем двери. На нее удивительным образом падала полоса света, как на святую на религиозной картине.

– Мне звонили из академии. Ты не ходишь на занятия.

Он не оправдывался – просто несся в пропасть, в глубине души надеясь, что кто-нибудь заметит.

– Ты ведь так хотел этого. Так выпрашивал у отца…

– Это было давно.

– Ты вернешься? Рисование могло бы отвлечь тебя… от дурных мыслей.

Ты и не представляешь, насколько оно меня отвлекает, подумал он.

– Все мои мысли дурные, – произнес он, едва заставив себя не сжать зубы. – Не притворяйся, будто тебе не плевать на это.

– Мне не все равно, Майкл. Я беспокоюсь.

– Будь это так, ты бы не позволила ему сделать это с тобой, – кивнул он подбородком на ее живот. Кэтрин погладила тот, как бы защищая. – Ты хоть представляешь, на какой ад его обрекаешь?

– Это все, о чем твой отец когда-либо просил меня.

– Я не пожелаю вам счастливой семейной жизни. И легких родов – тоже. – Он желал этому ребенку смерти, быстрой и безболезненной, прямо у нее в чреве, ради его же блага.

– Полагаю, деньги тебе теперь тоже не нужны?

Он в отупении уставился на нее через пропасть комнаты, точно она обратилась в лань.

– На занятия ты не ходишь, – ответила она на немые вопросы, блеснувшие в его глазах.

– Нет, они мне нужны. – У него заходили желваки.

– Зачем? Все есть здесь.

Он молчал.

– У тебя появилась девушка?

– Нет.

– Друзья?

– Что за допрос?

– Тогда где ты пропадаешь? Срываешься куда-то, убегаешь. Отец очень недоволен.

– Он всегда недоволен.

– Зайди.

Он не двинулся с места.

– Ну же, Майкл, пройди, – настойчивее попросила она. – Сядь.

Их взгляды схлестнулись, и он нехотя вошел в спальню, сел в кресло. Ненавидел эту спальню, этот дом за то, что был вынужден оставаться, прогибаться и просить, унижаться и подчиняться.

– Сними рубашку.

– Ты шутишь? – Внутри у него все обмерло.

– Прошу, не спорь.

И он снял, стискивая челюсти, так это было унизительно, но в то же время обнадеживающе – она ничего не найдет, дав ему повод злиться еще сильнее. Она закрыла шторы, погрузив комнату во мрак, щелкнула по выключателю, направив свет лампы прямо на него, точно в шпионском фильме. Майкл вздрогнул, глаза обожгло вспышкой, и он закрыл их, укутанный в красный саван под веками. Каблуки подошли ближе, с врачебной суровостью и холодностью мать осмотрела его шею, руки, пальцы и даже между ними.

– Не забудь голову, – съязвил он. – Под волосами.

Его кожа, бледная и покрытая пленкой пота, но чистая уязвила ее. Она осела с чувством стыдливого поражения, непонятливости. Упущения. Что-то происходит, она это чует, но что? Слишком мало опыта, подумал Майкл, в прошлый раз его сразу заперли в клинике, кинули в палату, отец даже не сказал ей, что он принимал и каким образом, а она не посмела перечить и настаивать – ее знания обрывочны, поверхностны, осталась лишь интуиция, ошметки неравнодушия.

– Ты не знаешь, как я жила раньше, – сказала она, выключив лампу и вернув в комнату дневной свет, пока он застегивал пуговицы. Руки, только бы не дрожали руки.

– Знаю. Когда мы были маленькими, отец рассказывал о твоем прошлом каждый вечер в качестве сказки на ночь. После них я не мог спать.

Она села напротив, чуть более откровенная и доверяющая, чем прежде.

– Если ты снова… если ты пропускаешь занятия из-за… них, – она так и не произнесла этого слова, – не надо. Он будет в бешенстве… Все, что я делаю, я делаю ради вас. Только ради вас. Если понадобится, я стану на колени и буду слизывать грязь с его туфель.

– Это слишком большая жертва, мама.

– Мы с Эдмундом выживали. Я работала как проклятая, чтобы не умереть от голода. Однажды мы оказались на улице. Я думала, это никогда не закончится. У меня ничего не было: ни родителей, ни денег, ни образования – ни черта. Опекуны выкинули меня из дома, как только мне исполнилось восемнадцать. Я всю жизнь все вырывала зубами. Я была никем. Ничем.

– Зачем же ты была нужна великому Джейсону Парсонсу?

– Он любил меня. Он любит меня.

Майкл выдохнул намеренно уничижительный смешок.

– Да ты издеваешься.

– Я сделала все. Все, что от меня зависело… Ты живешь в этом потрясающем доме, у тебя великолепное образование, ты носишь лучшую одежду, ешь свежую еду, общаешься с умными и успешными людьми. Перед тобой открыты все двери. Ни ты, ни Кэтрин никогда не знали нужды, никогда не голодали, никогда не спали на улице…

– Не прикрывайся нашим благом! Ты не имеешь на это права. Тебя волнуют лишь твои приемы и вечеринки, высшее общество, но даже оно знает, что этот чертов брак давно прогнил до основания.

– Ты не представляешь, каково спать на улице, отдавать свою порцию сыну, в то время как сам не ел уже вторые сутки, прижимать его к себе и согревать его пальцы в страхе, что он замерзнет настолько, что их придется отрезать.

– Лучше бы я жил без чертовых пальцев. Лучше бы я умер в младенчестве, чем видеть, как отец насилует мать, и не иметь возможности сделать ровным счетом ничего.

Это признание обезоружило Кэтрин на долгие минуты, погребя под обломками. Судя по лицу, поджатым губам – вот-вот расплачется, – она начала судорожно представлять, что еще он мог видеть и знать.

– Этот ребенок тоже плод насилия? Он взял тебя силой? Конечно, ты не расскажешь. Я слишком молод и глуп, и это не мое чертово дело. Но, знаешь, что-то мне подсказывает, что, если бы он спросил, чего ты хочешь, ты бы не забеременела на пятом десятке, учитывая количество детей, которых ты потеряла, и тех, кому повезло меньше, и они все же вышли из тебя живыми.

Майкл поднялся, но замер в проходе и обернулся, так ему стало паршиво от самого себя, оттого, что все им сказанное звучало в стенах этого дома не так уж страшно, как могло бы в любом другом, и от того, как родители и он сам безжалостно и непоправимо изрезали его жизнь. Мать едва не растеклась лужей по полу, побледнела, осунулась – от нее ничего не осталось, кроме живота. Не будь между ними этой непробиваемой отвесной стены, Майкл обнял бы ее, любовно прижался, но это казалось таким же неуместным, как принести торт на похороны.

– Ему нужен наследник. Мы не подходим. Кэти – женщина, а я недостаточно мужчина, но и этот ребенок не будет достаточно хорош, потому что ему не нужен ребенок, ему не нужен человек. Ему нужен монстр, подобный ему самому. Осторожнее – если ему повезет, этот гаденыш высосет тебя до капли.

Майкл покинул дом и вернулся лишь ночью, восторженный и взвинченный, опьяненный добытым. Его моральные устои, за которые ранее он так крепко цеплялся зубами, поизносились. Люди… он их ненавидел, он их любил – каждый день по-разному. Рисование любило его всегда. Он выносил вещи, вычищая закрома, начал с безделушек у себя в шкафу – запонки, галстуки, ремни, туфли, костюмы, потом переключился на библиотеку, малую гостиную, столовую. Забыл об осторожности. Он ни о чем не думал. Он лишь хотел счастья. Эйфории. Тосковал и мучился, метался и страдал. С трудом сдерживал порыв. Он стремился к иному миру… Каждой клеточкой.

В тот день он взял в руки карандаш, но тут же отложил, когда в столовую вихрем вбежала встревоженная Кэтрин, нарочито развернулась к нему спиной и осмотрела сервант.

– Где же он? – прошептала она себе под нос и обернулась. – Ты не видел французский сервиз? – буднично спросила она, словно последние несколько дней он всем своим видом не источал пылающую ауру презрения к ней. – Раньше он стоял на верхней полке, но мы с Дорис никак не можем его найти.

Поиски утомили ее, но она великолепно играла роль – роль занятой и важной дамы, в жизни которой нет больших забот, чем выбор сервиза для чаепития. Несмотря на неважное самочувствие, Кэтрин продолжала ходить на высоких шпильках и обтягивать себя юбками-карандашами. Майкл мысленно усмехнулся, но промолчал. Превратился в тень человека, в циничное существо, безразличное к миру, – в того, каким ему и полагалось быть, в того, каким все хотели, чтобы он был.

– С тех пор как он умер, я изменился?

Вопрос поставил Кэтрин в тупик.

– Немного, – ответила она, сглотнув. Какая-то грань, он что-то пересек внутри нее. Это было ошибкой. – Впрочем, как и всегда. Ты всегда меняешься…

Меняться. Он никогда не будет прежним. Как бы отчаянно она ни мечтала законсервировать их в памяти теми детьми, которые принадлежали миру, где все было хорошо. Каждый день, проведенный в рисовании, в искаженной вселенной сюрреализма, лепил из него нечто новое, совершенно другого человека. Человека ли? Меняться – отличная стратегия для того, кому есть что скрывать, и он использовал ее, говоря совсем не то, что думал, ведь так никто не узнает, что с ним что-то не так. И что-то было чертовски не так. Признаться. Слова правды жрали его изнутри, подтачивая больную решимость таить свой недуг. Скажи, скажи, скажи, – ты погибнешь – и он даже открывал рот, делая вдох, но всегда пасовал. Да нет, ничего ты не скажешь. Лучше умереть. Не им.

– У нас их с десяток, – сказал наконец он.

– Нет, мне нужен именно этот. К нам приедет Грейс Лидс…

Сердце Майкла екнуло. Он вперил немигающий взгляд в стол.

– И ты решила покрасоваться?

– Произвести хорошее впечатление.

– Не думаю, что ты можешь произвести впечатление на наследницу такого состояния французским сервизом.

– На нем ручная роспись, это очень редкая и ценная вещь. А ты просто невыносим! – вскинула она руки, снова натянула маску живой деятельности и вылетела из столовой.

За него удалось выручить всего пятьсот фунтов – не такая уж редкость, подумал Майкл.

Он с остервенением чесал нос, в открытую следя за подъездной дорожкой. Грейс появилась в кремовой шелковой блузке и полосатой черной юбке – непривычный, сквозящий напускной строгостью выбор.

Пока Кэти, Кэтрин и Грейс щебетали и пили чай в гостиной, куда Майкла предусмотрительно не пригласили, он караулил на ступеньках, кусая заусенцы в кровь, – его трясло, и казалось, вода вот-вот пробьет дамбу – он ворвется в этот импровизированный будуар и похитит Грейс, навсегда унесет ее в свою пещеру, и она наконец станет его.

И вот она покинула гостиную, Майкл молча схватил ее за запястье, потащил через коридор в библиотеку. Грейс вырвалась, очень ловко, без усилий – могла и раньше. Их взгляды встретились, но она не убежала, не закричала – добровольно последовала за ним. Майкл привел ее к дальним стеллажам. Пыль и бумага. Истории под обложками. Грейс тоже история – под складками ткани.

– Ты всегда находишь такие странные способы приветствия?

– Не притворяйся, что тебе не нравится.

– Схватишь меня еще раз, и это будет наш последний разговор.

В ее глазах что-то сверкнуло, и он совершенно явственно ощутил, что она не шутила, она была из тех редких людей, кто мог исполнить даже самую страшную и невероятную угрозу – в испуге он отступил.

– Я хотел увидеть тебя…

– Почему?

– Ты мне нравишься, ты же знаешь это. – Он сам одурел от того, что сказал это вслух, ведь столько месяцев, столько лет просыпался и засыпал с мыслями о ней.

– Неправда.

– Да, неправда. «Нравишься» – слишком слабое слово.

– Недавно ты сказал, что лучше бы я была мертва.

– Со мной это впервые.

– Неправда.

– Правда. Поэтому я не знаю, как вести себя правильно. Я совершенно сбит с толку. Ты сбиваешь меня с толку. Ты сводишь меня с ума.

– Насколько мне известно, обычно в таких случаях приглашают на свидание.

– Ты пойдешь со мной на свидание?

– Нет.

Майкл усмехнулся, почесал нос, облизнул губы, знал, что так и будет. Грейс Лидс никогда не опустилась бы до кого-то, подобного ему, но попытаться стоило.

– Я просто… как чертов Маугли в этих стенах. Мне очень одиноко. Всем плевать на меня.

– Как и тебе на всех.

Он прислонился спиной к противоположному шкафчику, их отделял друг от друга лишь треугольник света, раскинувшийся на полу, и ее надменная холодность.

– Мне не победить в этой игре, да?

– Это не игра. Но мы все проигравшие.

– Почему ты здесь? Моя мать не самая интересная собеседница.

– Иногда нужно слушать человеческие разговоры, чтобы оставаться человеком.

– Я учился этому у Фреда. Правда, обычным человеком он не был.

– Нельзя научиться человечности у того, кто ею не обладает.

– Разве ты не любила его?

– Любила. Но любовь не должна заставлять нас забывать разницу между добром и злом.

– А она есть?

– То, что ты делаешь с собой, – зло.

– Что же я делаю?

Ее глаза затянуло поволокой, они посерели, хотя еще несколько минут назад сияли голубым. Ответа не последовало.

– Так странно говорить с кем-то. В последнее время никто, кроме Кэти и Эда, этого не делает…

– Что же он говорит тебе?

– В основном учит уму-разуму. Но я его не слушаю.

– Это заметно.

Эд всегда учил Майкла правильным вещам, но в то же время будто брал на слабо.

– Тебе нравится играть со мной?

– Я никогда не играла с тобой.

– Бросать меня на землю в грязь, раз за разом ставить ботинок мне на горло, проверяя, как долго я смогу выдержать… – Он взглянул в глубь коридора. – Мне страшно.

– Что я задушу тебя?

– Что я не стану сопротивляться.

я не стану грейс прошу убей меня я буду счастлив умереть от твоей руки

Его рот дернулся в беспокойной улыбке, походившей на судорогу.

– Он тебе нравится?

– Кто?

– Эдмунд.

Грейс призадумалась.

– Я его не знаю.

– Отец сильно запряг его. Не хочет, чтобы мы общались.

– Ты его очень любишь, – твердо заключила она. И почему она сделала такой вывод?

– Он заноза в заднице, – усмехнулся Майкл, – не ходи туда, не делай того… Но это потому, что он лучше меня во всем. Наверное, из-за этого я его немного не выношу. Он бы тебе понравился.

– Мне нравишься ты.

Он застыл на месте, уверовав, что это сон.

Позволил себе подобраться ближе, восхитительно, томительно близко. Ее глаза на уровне его губ. Желудок выворачивало, голова шла кругом, ладони вспотели. Ее неморгающие глаза смотрели в его, словно они играли в гляделки – она победила. Майкл робко коснулся золотой ленты, повязанной причудливым узлом вокруг ее шеи, склонился и едва не накрыл ее губы своими, и Грейс тоже подалась к нему навстречу, но в последний миг остановила его, упершись кулаком ему в грудь, на который капнула кровь. Его кровь. Он отпрянул, нервно утер нос, покраснев до самых ушей.

Она поднесла руку к лицу, рассматривая каплю на белоснежной коже, словно редкий экспонат, а потом поцеловала себя в тыльную сторону ладони, слизнув кровь. Было в этом что-то животное и жуткое, но вместе с тем возбуждающее и интимное. Точно она вобрала его в себя без остатка.