Майкл застал спальню Кэти в полном хаосе. Полки в шкафу вычищены – юбки в клетку, платья пастельных тонов, блузки с рюшами, гольфы в цветочек, шелковые и шерстяные шарфы – все скинуто на пол. Книги и учебники распотрошенными птицами валялись на кровати. Майкл точно очутился в своей комнате в Лидс-холле. Разбросанные вещи можно сложить в шкаф, мусор выкинуть, пыль вытереть, а вот себя в мусорку уже не запихнешь, как ни пытайся: то ноги торчат, то голова, то прошлое расплывается в сознании кровавыми пятнами.

Скрестив руки на груди, он оперся плечом о дверной проем и долго наблюдал за сестрой, бабочки из-под стекол делали то же самое.

– Что за ураган тут прошелся?

Кэти и бровью не повела, продолжая с методичной решительностью складывать все неугодное в большую картонную коробку: из нее уже торчала бита для крикета, Майкл подошел поближе и покрутил ее в руках. Без царапин и вмятин. Еще не подбитая. Совсем новенькая.

– Я не видел ее раньше.

На дне коробки, помимо прочей мелочовки, лежал прошлогодний учебник химии и палитра.

– Это хорошие вещи. Зачем ты хочешь их выкинуть?

– Я от них устала, – ответила она, руки-веточки вцепились в коробку, прижав ее к плоской груди.

– Не слишком ли рано тебе быть уставшей?

– Иногда мне кажется, что ты как заезженная пластинка.

Майкл и сам не знал, зачем постоянно подчеркивал ее возраст. Может, хотел, чтобы она оставалась маленькой, тогда он бы мог защищать ее вечно. Еще в начале девятнадцатого века Мэри Шелли написала, что ничто так не успокаивает дух, как обретение твердой цели – точки, на которую устремляется наш внутренний взор. Другой точки в его жизни не было.

– Поможешь?

– Продать?

– Сжечь.

Она протянула ему коробку, и он с легкостью взял ее, словно та весила не больше перышка. Втроем – коробка стала полноценным членом компании – они в твердой решимости выполнить намеченное покинули дом и вышли на задний двор. Солнце огненным шаром поднималось из-за горизонта. Кэти развела огонь в кострище, а Майкл поставил коробку на землю.

– Это из-за нового ребенка? – спросил он.

Языки пламени плясали в его темных глазах, такие же танцевали и в светлых глазах Кэти. Он мечтал о глазах такого же цвета – селадоновых, или, как называли его остальные, серо-зеленых. Если он писал людей, то чаще всего с селадоновыми глазами, за что его ругали все учителя, что у него были. Таким же цветом лучилась и сама Кэти, а пахла она мятой, ванилью, грейпфрутом и стевией – очень тонкий запах, нежный, сладковато-горький.

– Это не я. Это он хотел, чтобы я занималась крикетом. – Кэти вытащила биту из коробки. Огонь поглотил ее первой. – Чтобы рисовала. – За ней отправились палитра, краски и кисти. Кэти предпочитала карандаши – меньше вероятность ошибиться. – Чтобы играла на фортепиано. – Языки пламени искусали ноты, за ними полетел учебник химии, потрепанный сборник стихотворений – Майкл даже не знал, что она их читала. Блузка с оборками на груди – Майкл даже не помнил, чтобы она ее носила.

В какой-то миг ему показалось, что, охваченная решимостью, сестра скормит пламени и велосипед – подарок Джейсона, как и все его подарки, призванный мучить: из-за размеров – он предназначался для взрослых – пару лет назад она могла ехать лишь стоя, но, минув период разбитых в кровь коленок и локтей, научилась ездить и уносилась на нем прочь от ссор родителей и жестокости отца. Майкл с грустью подумал, что тот ей еще пригодится.

– Бабочки?

– Бабочки – это мое. Одно из немногого, что всегда было моим. Он ненавидел их. До сих пор ненавидит. Говорит, девочке не пристало возиться с трупами. Когда ты уехал в Лидс-холл, он приказал снять все рамы и кинуть в огонь.

– Но не кинул?

– Я не позволила.

– И что ты сделала?

– Открыла окно, стала в проем и сказала, что выброшусь, что с таким же успехом он может избавиться и от меня.

Брови Майкла беспокойно свелись к переносице.

– Это опасно. Что, если бы ты в самом деле упала?

– Разве ты не знаешь? Это единственный способ выходить победителем в общении с ним.

– Какой же?

– Использовать его же оружие.

Подобно Джейсону Парсонсу, языки пламени с удовольствием поглощали и уничтожали все, что им давали. Вещи все чернели и чернели, пока не превращались в пепел.

– Добавишь что-нибудь? – спросила Кэти.

Майкл больно закусил щеку, ощутив острое желание прикурить от этого огня. Красное на белом мелькнуло в его сознании, и он болезненно сглотнул. Что-то было не так: нос постоянно кровил, голова гудела, он потерял остроту обоняния и аппетит. Но его стремление к саморазрушению лишь возрастало – он каждый раз перемалывал обещания, что давал себе, в пыль и возвращался к прежнему. Без топлива его трясло, он уже не смог бы продеть нить в игольное ушко, даже размером с вишню.

– У меня ничего нет.

И это было правдой. Его рисунки, его страсть к творчеству утратили волшебную красоту и созидательную силу. Фред ушел, и в его жизни остались лишь жалкие попытки занять голову хоть чем-то, чтобы не думать о том, как много он потерял.

– Маме нездоровится. Я слышала, как ее рвало утром.

– Так обычно бывает, когда носишь монстра под сердцем.

– Думаешь, он станет монстром?

– У него нет выбора.

Майкл уловил во взгляде сестры не боль, не жалость, но какую-то тоскливую, неизбывную обреченность. Она пыталась выразить что-то еще, очень личное и тайное, но вместо этого спросила:

– А если родится девочка?

Он не позволит ей родиться, спустит мать кубарем с лестницы. Так бы и сделал, будь чуть смелее. И милосерднее.

– Мы будем любить ее так же, как любим друг друга, потому что, кроме нас, никто не станет.

Майкл не удержался, хотя обещал себе не курить при Кэти, выудил из кармана пачку «Мэйфэйр», в которой болталась лишь одна сигарета – он никак не мог постичь, куда деваются остальные, – прикурил и с силой затянулся.

– Честно говоря, я бы отдал остатки души, чтобы на это посмотреть.

Кукольные черты Кэти оживились заговорщицки озорной улыбкой, и Майкл ответил ей тем же. Джейсону нужен был новый сын и наследник, но не просто сын и не просто наследник, а кто-то, похожий на него самого, как отражение из прошлого.

Последней Кэти кинула в огонь коробку и вытерла чистые ладони о платье так, словно возилась в грязи.

– Майкл, дорогой, к тебе пришли, – послышался голос Дорис за спиной.

Он обернулся, кинув сигарету языкам пламени.

– Кто?

– Тот детектив. Он сейчас разговаривает с мистером Парсонсом. Просят тебя…

На миг внутри у него все заледенело. Он догадывался, что Стайн вернется, но старательно откладывал мысли об этом в дальний ящик. Что он наговорит отцу? Что теперь будет?

Стайн и Джейсон беседовали в кабинете, но Майкл отправился прямиком в спальню. Словно набитая ватой, голова туго соображала. Собраться с мыслями. Он расчертил волшебную пыльцу, так ее называл Фред, и вдохнул, обретя краткосрочную возможность толкать речи и ворочать умными словечками, об истинном значении которых понятия не имел.

В ноздрях щипало. В затылке закололо. Его комнату, не отличающуюся яркостью и остротой оттенков, размыло, и казалось, все четкие линии потекли, слегка подрагивая и извиваясь, как в пустыне, где все подернуто жаркой дымкой горячего воздуха. Красивый мир. Сердце подскочило к горлу, когда в комнату постучали. Он лихорадочно мацнул ладонью по брюкам. Не дожидаясь ответа, в спальню вошел отец, а за ним Генри Стайн, усталый и помятый, как птица, проделавшая долгий путь домой, но не потерявшая рвения и настойчивости.

Майкл привстал.

– Сядь, – приказал Джейсон, как всегда, строгий и деловой.

Майкл ненавидел его манеру держаться достойно, потому что, кроме нее, ничего достойного в нем не было, но тут же опустился.

– Что ты делаешь? Разве тебе не сказали, что мы ждем?

– Я был занят, – ответил Майкл намеренно холодным тоном, но внутри огнем полыхала тревога. Они сговорились. Сговорились против него.

– Занят? Чем же? Избеганием нас?

Майкл судорожно шарил глазами по отражающим поверхностям. Не осталось ли на нем следов? На брюках? На столе?

Джейсон и Генри сели напротив. Диван вдруг показался Майклу непривычно большим для него одного. Почему никто не сел рядом? Почему он один? Снова.

– Я обыскал комнату Фредерика Лидса вдоль и поперек, – сказал Стайн.

Майкл невольно представил картину, где они втроем остаются в этой душной, унылой комнате и их странная беседа навеки зацикливается, как реклама на живом билборде: «Сядь. – Я обыскал комнату. – Что ты делаешь? – Я обыскал комнату».

– Я кое-что нашел. Кое-что странное…

Стайн выудил из кармана фотографию и кинул на журнальный столик перед Майклом. Старый снимок. Грейс Лидс вышла из ванной, была завернута в полотенце и походила на русалку с влажными волосами и тревожным взглядом.

– Его тайник за шкафом полон подобных фотографий, – сказал Генри.

– Позвольте спросить, при чем здесь мой сын? – вдруг встрял Джейсон, не ожидавший такого исхода.

Защита и нападение, нападение и защита – Майкла укачивало от его реакций, он никогда не знал, чего ждать от отца.

– Насколько мне известно, ваш сын и Фредерик Лидс были очень близки.

Это был не просто снимок, который делают братья, это был снимок любовника. Майкл с легкостью представил, что произошло после: Фред отложил камеру, сделал несколько шагов вперед, и Грейс позволила полотенцу упасть у ее ног. Он почувствовал мучительную ненависть, которая предательски уступила сладостной дрожи и желанию.

– Что именно вы хотите знать? – спросил он, с трудом отведя глаза – ему хотелось на нее смотреть.

– Фредерик спал с собственной сестрой?

Майкл так и обмер. Соврал бы, сказав, что никогда не думал об этом сам. Думал, и намного чаще, чем позволяло благоразумие, на подобные мысли его наводило то дикое упорство, с которым Фред охранял честь сестры, но в итоге он пришел к выводу, что у него разыгралось воображение, что добрые помыслы Фреда были истолкованы неверно испорченностью и бесстыдством, которые не раз порождали в нем фантазии о том, как Фред и Грейс занимались под покровом ночи совсем не тем, чем подобало брату и сестре, и, несмотря на безумность этих мыслей, они не вызывали в нем отвращения, только стыд, испытываемый скорее ради приличия перед судьями в собственной голове. Однако теперь, когда кто-то, подобный Генри – вполне разумный человек, в отличие от него самого, – задавался таким вопросом, Майкл уже не думал, что эта мысль настолько безумна, но не выдал этого. Попахивало предательством.

– Я в это не верю. Фред… он никогда не хотел ей плохого.

– А ты?

– Я?

– Вы с Грейс близки?

– Нет, мы едва говорили. – Отец не должен знать – он уничтожит все, что ему дорого.

Генри потупил взгляд в пол и кивнул, поджав губы.

– Где ты был в тот вечер? – спросил он.

– Я уже говорил.

– Ну а я тебе не поверил.

– Пошел на бал, мы с Фредом повздорили, и я вернулся домой. – Он так долго репетировал эту историю, что произнес бы даже посреди ночи.

– Как ты вернулся?

– На попутке.

– Почему не позвонил, чтобы за тобой прислали машину?

– Это долго, – он взглянул на отца, – и они бы не прислали.

– Кто может подтвердить, что ты вернулся в тот же день?

– Кэти.

– Вы с Кэти в хороших отношениях, верно?

– Я умру за нее.

– А она за тебя?

– Я не попрошу ее об этом.

Генри встал, начал мерить комнату шагами, мечась из стороны в сторону подобно безумному ученому, который оказался на пороге великого открытия.

– Полиция считает, что у Майкла алиби на вечер, когда пропала Мэри, – отметил отец, но Генри уже поселил в нем зерно сомнения, и оно, не будь он дураком, прорастет.

– Ты хотел отомстить Лидсу?

– Нет. Зачем мне это?

– Отомстить ему, убив Мэри.

– Я ничего не имел против Мэри.

– Устранить конкурента.

– О чем вы?

Лицо Джейсона дрогнуло, и Майкл заерзал, но с силой прикусил язык и лишь ответил:

– Они просто завидовали, что он выбрал меня, а не их.

– Выбрал для чего?

– Ваши намеки низменны и возмутительны, – встрял Джейсон, и Майкл опал, сдался, позволив отцу впервые за долгие годы заступиться за него.

– Пожалуй, – кивнул Генри и одернул себя, потянув за полы пиджака.

– На вашем месте я бы покинул этот дом по собственной воле, – сказал Джейсон куда-то вдаль.

– Знаю, ваше время дорого стоит, – ответил Стайн. Майклу показалось, что не без сарказма. – Спасибо за оказанную честь, – откланялся он.

Упругим шагом, злой и до крайности разочарованный в беседе, Генри направился к выходу.

– Вы задолжали мне примерно тридцать тысяч.

Реплика Джейсона заставила детектива остановиться в проходе.

– Но сегодня, – с высокомерной снисходительностью продолжил он, – у меня хорошее настроение, и я позволю вам уйти бесплатно.

– Это верное решение, мистер Парсонс, – сказал Стайн вполоборота. – На вашем месте я потратил бы их на хорошего адвоката.

Детектив ушел – последнее слово осталось за ним, и отчего-то, несмотря на расстановку сил, Майкла это победно кольнуло. Он не сразу сообразил, что адвокат потребуется ему, плыл в напряженной тишине и золотом свечении комнаты, думая обо всем и ни о чем. Отец застыл камнем в кресле напротив. Все тускнело и бледнело, выцветало, замедляло бег, и даже частички пыли падали все медленнее и в итоге зависли. Как и Майкл. Точно засушенный цветок в смоле.

– Что у него есть на тебя? – деловито спросил Джейсон, вперив в него взгляд, окончательно сняв маску вежливости. Что-то не просто проросло, но дало плоды.

– Ничего, – только и смог шепнуть он, рассудив, что в полный голос ложь прозвучала бы менее правдоподобно.

– Так что? Ты спал с этой девчонкой?

Нестандартные вопросы – а все они нестандартны, если исходят от человека, которого не переносишь, – приводили Майкла в глубокое замешательство, но в этот раз его так сморила усталость – резко, точно копьем, – что он даже не дернулся. Его, как яблоко, пригвоздили ножом к стене. Оно висело там так давно, что утратило первоначальную форму и цвет.

– Ты спал с Мэри Крэйн?

– Нет.

– Грейс?

– Нет. Я ни с кем не сплю.

– Да, ты у нас монах. И в одиночку ездил с этим детективом к Лидсам?

– Да.

– Трепался с ним и отвечал на вопросы, будто он твой давний друг?

– Все было не так. Что еще я должен был делать? Он опрашивает всех – это его работа.

– Не смей больше говорить с ним. Ни о Лидсах, ни о Мэри. – Он встал, подошел к окну, долго о чем-то размышлял. Руки в карманах, подбородок высоко, спина прямая. – Но он прав – тебе нужен адвокат. Я договорюсь о встрече, ты расскажешь, как все было, и тебя научат правильно отвечать на вопросы.

– Но у него ничего нет!

– Не считая той зажигалки!

Рассказала, пораженчески подумал Майкл, Кэтрин все ему рассказала.

– Как она оказалась в комнате мертвой девочки?

– Пропавшей, – шепнул Майкл.

– Что?

– Мы не знаем, мертва ли она…

– Ох, лучше бы ей быть мертвой и пропавшей, черт возьми. Для твоего же блага.

– Зажигалку и другие вещи я отдал Фреду, поэтому мы и ездили к Лидсам.

– Это все привлекает к нам лишнее внимание – мне это не нравится. И мать переживает из-за твоего состояния – это мне тоже не нравится.

– Будто тебе не плевать на ее чувства.

Джейсон полоснул его укоризненным взглядом – первая эмоция, которая что-то значила. Что-то опасное. Майкл сел ровнее, как марионетка, подтянутая на ниточках.

– Снова взялся за старое?

– Нет.

– И это останется правдой, даже если я осмотрюсь?

Майкл вяло пожал плечами, и Джейсон принял вызов. Открыл ящик стола – зашуршало содержимое одного, другого: баночки и тубы красок, карандаши и кисти без ворса, – но не так, как делал прежде, на этот раз лениво и медлительно, точно его ни капли не заботила возможная зависимость Майкла. Ничего не обнаружив ни под матрасом, ни на полках в ванной, Джейсон, величавый и отстраненный, остановился у двери.

– Мне плевать, что ты уже совершеннолетний – все разговоры с прессой через меня и твоего будущего адвоката, все траты – через мать.

– Хорошо. – Он как раз присмотрел новую позолоченную безделушку в комнате для гостей – птица, то ли коршун, то ли ястреб, расправляющая крылья, – и прикидывал, сколько за нее выручит, а если найдет ей товарища – такая безвкусица наверняка продается в паре, – то наживется впрок.

– Если снова втянешь нас в историю…

– Что, изобьешь меня?

– Я тебя распну.

– Ты уже, – шепнул Майкл удаляющемуся костюму и открутил крышку баночки, предназначавшейся для акриловой краски, – красная снаружи, волшебно белая внутри.