После долгой прощальной церемонии с Филиппом гости собрались в поместье Лидсов. Трупно-бледные лица близнецов светлыми пятнами выделялись на фоне еще более помрачневшего Лидс-хауса, словно дом тоже скорбел от потери хозяина. Грейс и Фред походили на мраморные статуи, что украшали голый зимний сад. Одна из них, Дева Мария, уже несколько столетий держала руки в молитве – остальные были вынуждены последовать ее примеру.

В сизом мареве горечи Майкл, улучая минуту, тут же прятался по углам и пропускал сигаретку – теперь он не выходил из комнаты, не прихватив пачку «Бенсон и Хеджес» и зажигалку. В последний раз он был здесь летом, но вот, спустя столько времени, снова оказался в темных коридорах, в доме, где вырос в сверхчеловека его лучший друг. Порой Майкл не верил, что Фред вообще когда-то был ребенком, точно он, подобно метеориту, упал на землю, одинокий и полностью сформированный.

Грейс не проронила ни слезинки, но пустилась в молчаливое горевание – навеки отрезана от мира. С тех пор как мистер Лидс слег, она не появлялась в Лидс-холле. Воспоминания Майкла о ней померкли, покрылись пылью – долгие месяцы он встречал ее лишь во снах, – но быстро вспыхнули с новой силой, когда он увидел ее лицо, которое, окончательно покинув стадию эскиза, достигло величия готового полотна.

Фред сносил шумиху вокруг смерти отца в спокойном презрении. Майкл мог бы поместить его поведение в рамочку, как идеальный пример самообладания на похоронах, написать пособие «Как пережить смерть отца и не сойти с ума от радости?». Жаль, Джейсон лучился здоровьем, и Майклу такое пригодилось бы не скоро.

Когда Фред увлек его за собой из гостиной, он встрепенулся, оживился. Траурные наряды, заунывные речи, серые лица в темных коридорах топили его в болезненной отрешенности, вынуждали как никогда сильно ощущать конечность жизни.

– Святая святых, – объявил Фред, отперев дверь, и пропустил Майкла вперед. – Кабинет великого и ужасного Филиппа Лидса, – продолжил он, простым, но элегантным жестом кинув пиджак в кресло у камина.

Первым впечатлением от этой комнаты были испуг и благоговейное изумление, ее можно было бы принять за старинную библиотеку эпохи Возрождения – двухэтажный кабинет заставлен книжными стеллажами до потолка – они подпирали его и словно выполняли функцию стен. У окна, завешенного плотными портьерами, мирно стоял огромный глобус. Пока Фред разводил огонь в камине, небрежно и с озорством, Майкл завороженно осматривал комнату в страхе прикоснуться к чему-либо, таким древним, таким старинным и потому хрупким все казалось. Обессилев, он осел на диване, придавленный величием.

Бревна трещали, наполняя комнату густым ароматом дыма и горящего дерева. Фред уселся на диван, лицо осветило оранжевое мерцание, его взгляд, холодный и цепкий, ухватил во мраке картину – тот самый портрет в золоченой раме, который прошлым летом написал Майкл. Оба изучали его в тишине.

– Ты в порядке? – спросил Майкл, мысленно отругав себя за этот дурацкий американский вопрос.

– А ты как думаешь?

В порыве неловкости Майкл робко улыбнулся, но в глубине души ответ ранил его – он ожидал, что сейчас-то Фред откроется ему.

– Я не признаю поминок, – продолжил тот. – Не думаю, что в этом мире существует человек, который в самом деле заслуживает подобного чествования. В конце концов, со временем живые всегда приходят к выводу, что обойтись, в сущности, можно без кого угодно. – Хлопнув себя по коленям, он с непривычной активностью встал, едва ли не подпрыгнув, как пружина, сжимаемая слишком долго. – Хочешь выпить?

Настойчивые голубые глаза не приняли бы отказа – в легком отупении Майкл кивнул. Фред поднялся по передвижной деревянной лестнице, которая предназначалась для того, чтобы добираться до самых высоких полок, и, остановившись на одной из верхних ступенек, обитой, как и остальные, бархатом цвета венозной крови, взял пару книг с полки, засунул руку в образовавшееся отверстие и достал оттуда бутылку.

Вернувшись на место, он извлек из внутреннего кармана пиджака штопор и ввинтил его в пробку – шло туговато, но пробка все же поддалась и с характерным причмокиванием выскользнула из горлышка. Фред отпил из горла и протянул бутылку другу. Майкл ни черта не смыслил в вине – в Лидс-холле его проблематично, если вообще возможно, достать, – но ему понравился сладкий и терпкий вкус, понравилось, как жидкость спустилась по пищеводу, как вспыхнули щеки, особенно когда он подумал о том, что этого же горлышка секунду назад касались губы Фреда.

– Мой отец купил виноградник на юге Италии, чтобы производить это вино.

– Не знал, что твой отец любил выпить.

– Это для причастий. Кровь Господня.

Сделав еще глоток, Майкл осмелился спросить:

– Ты любил его?

Оба замерли в ожидании ответа, поблек даже треск дров в камине.

– Он сделал меня таким, какой я есть.

– Значит, он заслуживает очень сильной любви.

Будь у Майкла такой же отец, возможно, он тоже стал бы сверхчеловеком. А может, дело было не в Филиппе? Может, Фред вырос бы таким независимо от среды обитания? Майкл сделал еще глоток и запустил руку в карман за сигаретами, но прежде взглянул на Фреда и, не встретив сопротивления, закурил и задал вопрос, который крутился у него в голове весь день:

– Как Грейс? – Сердце забилось быстрее.

Фред полоснул его таким испепеляющим взглядом, будто поразился тому, что Майкл сказал это вслух.

– Она была с ним в ночь, когда он умер, – вернувшись к полной невозмутимости, ответил он сухим, ровным тоном. – Видела, как из него практически вылетали легкие. После этого она не совсем в себе.

Майкл почувствовал, как стянуло кожу в районе груди, и затянулся с такой силой, что внутри запекло.

– Мне жаль.

– С тех пор она слышит голоса. Они не дают ей спать.

– Голоса?

– Они просят ее… убивать.

– Убивать?

– Она сходит с ума.

Брови Майкла поползли вверх – эта мысль всегда витала где-то в воздухе, но еще ни разу Фред не говорил об этом так прямо.

– Ты должен знать, – продолжал он. – Ты ведь моя семья. Мой друг, мой брат. Мы одно целое. Почти.

– Почти?

Майкл отдавал ему всего себя, свою жизнь, свой разум, свою душу – был его частью, такой же, как его рука или нога. Как они могли быть едины лишь почти?

– Родственников связывает кровь и фамилия. У нас будет кое-что большее.

– Что же?

– Девушка.

– Девушка?

– Мы будем обладать ею. Оба. А она – нами.

Майкл промолчал. Смогла бы смертная женщина обладать Фредериком Лидсом? Это звучало как сказка, легенда, но он уже захмелел, и ему было интересно послушать. Сигарета дотлевала в пепельнице, под которую Майкл приспособил блюдце.

– Она будет красивой, как…

– Афродита? – Майкл решил поддержать шутку – а именно так он расценил это предложение.

– Афродита, – выдохнул смешок он, – богиня красоты и любви, какая смертельная скука.

– Афина?

– Нет, чересчур воинственна. Она – Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы.

– Целомудренная? Как же она будет принадлежать нам?

– О, мы найдем способ. Это будет больше чем секс, поверь мне. Она будет покорной и одновременно неудержимой, умнее нас и глупее. И она будет понимать нас. Нас обоих.

– Как она будет выглядеть?

– С длинными волосами.

– Темно-каштановыми, – Майкл запнулся, – почти черными.

– И голубыми глазами. Такими большими, что в них будет отражаться луна, которой она владеет.

Майкл сглотнул – Грейс, та, что была на портрете, слушала их.

– С такой тонкой и бледной кожей, что через нее будут просвечивать вены, – продолжил Фред, – и она будет стройной. Очень. Но не тощей. У нее будут формы: упругая грудь, округлые бедра. Она расцветет для нас…

По телу Майкла пробежала дрожь. Хождение по углям, падение в бездну. Фред резал его без ножа, проникал к нему под кожу, ведь такая девушка существовала – и не только на картине, Майкл боготворил ее месяцами, уединясь в ванной на непозволительно долгое время, мечтая о ее голубых глазах, бледной коже и груди. Да, у Грейс была небольшая, но даже на вид упругая грудь, и Майкл хотел коснуться ее. И пальцами, и губами. Он замер. Побоялся выдать себя. Зачем Фред говорил это? Зачем мучил его?

– Зачем ей мы? – прошептал Майкл, решившись взглянуть на друга, – голос полон печали и неверия. Ты никогда не отдашь ее мне.

– Потому что мы станем ее жизнью.

– Она могла бы быть равной тебе, но не мне.

– Пока нет. Но, может, однажды мне будет суждено стать Гераклом, а тебе – Иолаем [34].

Майкл поклялся, что перечитает миф, как только вернется домой. Совсем потерялся, летел в пропасть, катился по бесконечной темной спирали. Сначала полагал, что Фред разыгрывал его, но голос был лишен легкости мечтательности. Значило ли это, что он догадывался обо всем? Что он позволит ему обладать Грейс? Ее телом. Ее душой. Это обещание? Майкл был слишком поражен, слишком испуган, чтобы упомянуть о Грейс напрямую.

– Что, если она не захочет?

Это был единственный вопрос, который когда-либо ставил Фредерика Лидса в тупик. Но ненадолго.

– Она уже хочет этого. Просто пока не понимает. В этом будет ее предназначение.

– Какое?

– Сделать нас одним. Раз и навсегда.

Майкл снял пиджак. Фредерик приглушил огонь.

– Ты же не умрешь, если я оставлю тебя на пару минут? Спущусь, покажусь гостям.

Он хотел сказать, что погибнет, даже если тот перестанет на него смотреть, но Фред уже покинул кабинет. С бутылкой в руках Майкл бродил по комнате, водя трясущимися пальцами по корешкам книг – золотое тиснение пылало в огненном свете, – открыл пару из них: строчки дрожали, буквы разбегались, превращаясь в колючую проволоку, собираясь в слова, которых первоначально не было в книге.

Он намеренно избегал картины, но все же, как только остался с ней наедине, устроился у портрета. Летние дни, шорох кисти по холсту, призрачное марево, едва колышущаяся занавеска, кресло, обитое гобеленом, на котором сидел Филипп, и его дети, стоявшие по его плечи: Фред – по левое, Грейс – по правое, в привычном для себя светлом платье длиной в пол. Майкл перестал дышать, глядя в ее глаза – такие же, как в реальности, – мудрые и внимательные. Не отдавая себе никакого отчета в том, что делает, он коснулся пальцами своих губ, а потом – губ Грейс, очертив их с такой нежностью, такой трогательностью, что едва не почувствовал их как настоящие. Прислонившись лбом к ее юбке, он вдохнул ее запах. Так он и стоял, минуту, а может, пять, гладя ее ноги через ткань платья, мечтая оказаться у реальных, чтобы поцеловать носки ее ботинок, а потом опомнился, спохватился, отпрянул – он не часть картины.

Сбежав в другой конец кабинета, он покрутил глобус у окна и с закрытыми глазами ткнул в него пальцем, чтобы отправиться в ту страну, на которую укажет. Сомали. На уроках географии и истории им рассказывали, что жизнь людей, а в особенности женщин, в этой стране невыносима. Из-за отсутствия больниц смертность взлетает до небес, а варварская традиция женского обрезания довершает и без того безрадостную картину. Он подумал о матери.

В одиночестве старые стены теснее сходились вокруг, сдавливая его. Дурные мысли и воспоминания лезли из всех щелей сознания, пульсировали и жгли. Майкл сделал один глоток, другой, третий; выкурил сигарету: одну, вторую. От табака и терпкой жидкости голова шла кругом, и все становилось таким смазанным, приглушенным, возможным. Даже этот странный день и закрытость Фреда больше не удручали. Грейс. Он даст ему Грейс? Отдаст ее ему? Боже, он уверовал бы во что угодно, если бы Грейс Лидс стала его. Но захочет ли она? Да она, скорее всего, даже имени его не помнит! Она ничего о нем не знает.

Майкл поставил пустую бутылку на пол, потушил очередной окурок, вжав его в блюдце, и откинулся на спинку дивана. Осоловелые глаза слипались, тело обмякло, треск и тепло камина убаюкивали не хуже колыбельных.

Он проснулся, ощутив ладонь, сжавшуюся на колене. Мраморно-бледный, словно призрак, но прекрасный Фредерик Лидс сидел рядом с ним, белая рубашка шла ему ничуть не меньше, чем черная, в которую он был вынужден облачиться из-за траура.

Огонь давно погас.

Майкл никак не мог сообразить, спал он или бодрствовал, балансируя где-то на грани между реальностью и сном.

– Ты вернулся? – пролепетал он в пьяной отрешенности. – Я выпил все твое вино.

Фред молчал и оттого еще больше походил на лихорадочную фантазию, далекую мечту, которая грозилась вмиг раствориться туманом. Мысли в голове никак не собирались, ускользали песком через пальцы. Золоченая рама, а вместе с ней и портрет мерно рассыпались на части и обратились в рой черно-белых бабочек, окутав его пьяное тело саваном, едва позволяя дышать. Все смешалось и поплыло, и он, как ни пытался, не пробил стеклянную стену, за которой его разум и душа кричали, моля о помощи…

Открыв глаза, Майкл содрогнулся, рывком выпрямился. В камине горел огонь. Фред зашел в комнату в глубокой задумчивости. В черной рубашке.

– Похоже, тебе на сегодня достаточно, – сказал он в манере мудрого наставника и, освежающе похлопав его по щекам, подал непонятно откуда взявшийся стакан воды. – Давай приведем тебя в порядок, пока твой отец не увидел.

Майкл отпил, смыв кисловато-горькую слизь со стенок горла, и с облегчением выдохнул – его тело и разум наполнила легкость, какая наполняет человека, который совершил что-то ужасное и постыдное, но успешно скрыл это от остальных.