Дверь с резьбой. Майкл так давно не открывал ее…

Кабинет освещал слабый свет луны, едва продиравшейся через груды плотных облаков, – мебель чернела во мраке, как кляксы. Кэти – тонкая, поникшая, изломанная, точно кукла, выброшенная на свалку, – сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и невидящим взглядом смотрела в темноту. Охваченная неимоверной грустью сумрачного кабинета, она походила на голодающую девочку-сироту со страниц классических романов. Майкл знал, что найдет ее здесь – в эпицентре боли. Она всегда так делала: не бежала от ужаса, а неслась ему навстречу в упрямой решительности если не предотвратить, то, по крайней мере, не пасть жертвой. Он свалился на пол рядом и тяжело выдохнул, молчаливо поддерживая все, о чем она думала.

– Порядок?

Кэти качнула головой – такой бессильно-чистый кивок; Майкл виновато опустил глаза, прячась за мыслями о том, что ни о чем не подозревал, но, как старший, должен был предвидеть.

– Я подмешивал бы ей противозачаточные в чай, если бы знал, что они пытаются, – сказал он, но идея, не отличаясь осуществимостью, тут же износилась, и он не решился копать в эту сторону.

– Думаешь, с ним они все сделают правильно?

– Для этого им придется все правильно сделать с собой.

– Что со мной не так?

Он поднял глаза и смотрел в ее душераздирающе-детское лицо долго, глубоко, со смыслом.

– Кроме того, что ты самая умная, понимающая, добрая и красивая девочка на свете?

Майкл улыбнулся, и Кэти, пусть и нехотя, тоже растянула рот в улыбке. Пляж, прошитый оранжевой дымкой закатного солнца, лодыжки лижет океан, крошечный домик на берегу, по которому духами плывет аромат свежеприготовленной выпечки, – с упрямой надеждой они тянули эту светлую мечту через свои недолгие жизни тонкой, но прочной нитью, и он знал, что когда-нибудь ему придется отпустить свой конец, просто чтобы дать ей возможность сбежать, быть счастливой, найти того, кто искренне полюбит ее, – и она не обернется, как и условлено, хотя где-то в глубине души, ее постыдной темной сердцевине, он будет мечтать, чтобы этого никогда не случилось: ни один мужчина не достоин ее. Ни ее красоты, ни ее ума. Кэти Парсонс обречена на одиночество в своей идеальности.

– Ты тут ни при чем. Это… – Он затих – все слова звучали совершенно одинаково.

Майкл достал из барного шкафа бутылку виски, из которой попивал, когда на душе скребли кошки.

– Он тебя накажет, – сказала Кэти, когда Майкл приземлился рядом и открутил крышку.

– Как? Нагнет поперек стола? Я уже слишком большой, чтобы прогибаться. – Майкл сделал глоток и выдохнул.

– А мне?

– Ни за что!

– Сам же пьешь.

– Я потерянный человек – ты такой не станешь.

– Запретный плод сладок, так говорят.

– В восемнадцать вся жизнь впереди, так тоже говорят.

Он поглядел в темноту горлышка, как в бездну, потом – на сестру.

– Только понюхай, – приказал он, протянув ей бутылку. В ее тоненьких руках она казалась намного больше, чем на самом деле. – Ладно, все! – дернулся он, когда она, нарушив уговор, запустила внутрь палец и слизнула с него.

– Мне жаль, что тебе пришлось это сделать. Соврать полиции из-за меня, – сказал он, когда тема прошлого разговора выветрилась.

– Мы семья. Ты сделал бы для меня так же.

И он кивнул, он сделал бы все и даже больше, чтобы уберечь ее, и эта любовь, невыразимая нежность, сопровождаемые вечной тревогой, разом прогнали страх за самого себя.

Они долго сидели в ночной тиши, два сгустка в призрачном свете луны. Его мутило, рот наполнился кислой горечью.

– Тебе не обязательно быть со мной, – сказала Кэти.

– Но я хочу быть с тобой.

Уголки ее рта многозначительно поползли вверх, в глазах сверкнул огонек.

– Ты и Грейс.

Он сжал стеклянное горлышко с такой недюжинной силой, что оно чуть не треснуло.

– Нет никаких нас, Кэти.

– Но между вами что-то есть.

Майкл удивился тому, как точно она подобрала слово – «что-то», потому что именно этим оно и было – «чем-то».

что это мать его такое

– Это у меня с ней что-то есть, не у нее со мной. Да и разве это имеет значение?

– А разве нет?

– Ученые давно доказали, что эволюционным отбором управляют женщины, а Грейс от меня не в восторге. Она меня презирает. – Он поднял бутылку, словно произносил тост, и хорошенько приложился к горлышку. Алкоголь разливался теплом по пищеводу, а далее точно испарялся, утекал в песок – опьянение запаздывало. Придет ли оно вообще? Его накрыл внезапный обременительный поток сознательности – нескончаемый мост, с которого не прыгнуть и который не перейти.

– Она мне нравится. Думаю, она… – Кэти умолкла в попытке подобрать слово, – интересная.

Майкл сделал еще глоток. Она всегда была хороша в подборе слов. «Интересная» – про Грейс лучше и не скажешь, но он погряз в тонких эмоциональных окрасках: плохо это или хорошо?

– Ты только подумай, ей всего восемнадцать, а в ее руках репутация всей семьи. Огромное поместье, несметное состояние…

– А еще целое кладбище мертвых родственников.

– Когда-нибудь я хочу стать такой же, как она. Хотя все говорят, что она сумасшедшая.

– Кто – все?

– Ты совсем не слушаешь, о чем говорят у нее за спиной?

– Да что они знают о нормальности? – шепнул Майкл. – Она…

Он так и не продолжил, мысль умерла. Кэти позволила себе положить голову ему на плечо, и только тогда он погладил ее по волосам. Никогда не касался ее без разрешения – она до дрожи ненавидела прикосновения, и чем старше становилась, тем реже стремилась коснуться кого-либо. Майкл пользовался временем, что ускользало сквозь пальцы, пока Кэти не выросла и окончательно не отвернулась от него, а в том, что она это сделает, никаких сомнений не было.

– Можно еще… понюхать? – спросила она.

Вдруг Майкл взглянул на себя и сестру как бы со стороны, и ему не понравилось то, что он увидел.

– Один раз – таково было условие.

– Ты никогда не подчиняешься правилам.

Что бы он ни делал, он всегда нарушал правила – забывал о них.

– Хочешь уехать?

– Совру, если скажу, что не хочу.

– Тогда почему не уезжаешь?

Кэти отстранилась, чтобы увидеть его. Майкл уже захмелел, но не посмел отшутиться.

– Теперь я всегда буду там, где ты.

– Ты не должен жертвовать собой ради меня.

– Это не жертва. Я не жертва. Это мой выбор. И я буду выбирать тебя, сколько потребуется. Я только хочу… хочу попросить тебя кое о чем. Не жертвуй ради меня. Если вскроется правда, если придется сказать – скажи. Я не обижусь.

Он дал ей понюхать горлышко еще раз.

До Майкла в комнату Кэти прокрался лунный свет, робко отсвечивал в стеклах рам, открывая взору мертвых, молчаливо наблюдающих бабочек. Майкл положил полусонную сестру на кровать, заботливо укрыл одеялом, наивно полагая, что завтра она проснется и волшебным образом забудет о том ущербе, который нанес ей вечер. Она скрутилась калачиком и не глядя протянула к нему руку, в дремоте бормоча:

– Ты мой любимый брат, Майк…

Как и в детстве, он остался с ней ангелом-хранителем, слушая ее медленное доверчивое дыхание.

– Я знаю, как все будет, – сказал он, – когда тебе исполнится восемнадцать, мы уедем, вернемся в Америку, купим новый дом. Никто и ничто не сможет омрачить наше счастье.

Кэти уже не слышала, но ему нравилось говорить это вслух, пусть он и не видел ни малейшей возможности воплотить эти мечты в жизнь.

Внизу по-прежнему сновали официанты и болтали гости – раздражающая мешанина голосов, запахов и цветов удручала его. Главной новостью вечера стала беременность миссис Парсонс, и теперь все живо ее обсуждали. Женщина на пятом десятке решилась родить после стольких выкидышей. Сама. Какой ужас. Какой скандал! Даже мысли об этом приносили Майклу злорадное удовлетворение.

От бессмысленных разговоров он спрятался во мраке библиотеки, где по привычке устроился на подоконнике эркерного окна. Изорванная стена облаков медленно, едва заметно ползла по небу, и наконец, на время победив тьму, выглянула луна, печально посеребрив клочки пола у окон и бесконечный лабиринт книжных шкафов. Раньше он всегда прятался здесь, когда возвращался домой на каникулы, и днями рисовал. Но сейчас даже не мог вспомнить, когда брал карандаш в руки в последний раз. Он бы снова нарисовал Грейс. Грейс… Грейс… Грейс… Что сделать? Как это остановить? Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы ослабить давление – ворот стремился задушить его.

Ножом местный покой вспорол скрип дверных петель, и Майкл спрыгнул с подоконника и скрылся за шкафом. Тень, длинная и вытянутая, маячила по стенам, от шкафа к шкафу, от полки к полке, а потом он увидел и ее обладательницу. Она вжалась лбом в книги, восстанавливая сбившееся дыхание. Зажмурилась, легонько побилась головой о корешки, постукивая кулаком по бедру. Было в этом столько притягательного противоречия и странности, что язык Майкла прирос к небу: паника и спокойствие, сумасшествие и уравновешенность. Он наблюдал бы за ней часами, но в горле у него до боли першило и, прочистив его, он обозначил свое присутствие. Грейс подняла голову, так изящно и томно, что от удовольствия у него внутри сладко кольнуло.

– Ты преследуешь меня?

– Вообще-то это дом моего отца.

Он мог бы сказать «это мой дом», но не сказал.

– Тебе опять нездоровится?

– Я хочу побыть в тишине. Пожалуйста.

Всего одно слово – пожалуйста, искреннее и обреченное. Оно было произнесено с чувством, и Майкл тут же капитулировал. Когда Грейс Лидс делала что-либо по отношению к нему с чувством, которые были так несвойственны ее холодной душе, он тут же сдавался ее власти.

– Я буду молчать. – Он провел пальцами по губам, точно застегивая невидимую молнию. – Побуду призраком.

Неуверенным шагом, будто бы плывя в чем-то вязком, Грейс пересекла проход между шкафами и устроилась на диванчике у окна, где ее лицо, лишь наполовину освещенное светом, приобрело первобытную таинственность, подкрепляемую подрагивающим блеском сапфира в колье на ее белой груди. Из гостиной доносились тяготившие отголоски смеха и музыки, словно их двоих, как прокаженных, лишили общего веселья.

– Там тебе будет лучше, – вдруг сказала она в пространство, непроницаемая маска далекой викторианской девушки треснула.

– Помру там от скуки.

– Ты вышел из образа. Ты уже мертв.

я умру и отправлюсь за тобой в ад грейс лидс

и ниже

В попытке скрасить неловкость он потрусил к пианино, которое безуспешно мучила Кэти последние пять лет – он боготворил эту девчонку, но ее таланты к музыке были куда скромнее притязаний Джейсона, мечтавшего увидеть дочь за классическим инструментом.

С серьезной миной Майкл покружил вокруг пианино, а потом уселся на банкетку и открыл крышку, краем глаза заметив, что Грейс наблюдала за ним, ее лицо белым пятном выделялось в темноте, вся она была словно соткана из лунного света. Он долго настраивался и картинно вздыхал, но в итоге с видом профессионала занес руки над клавишами и забил по ним в приступе внезапной непоседливой радости. Грейс осталась безучастной, но все же на миг ему показалось, что уголки ее рта приподнялись – он заставил ее улыбнуться. Он никогда прежде не видел улыбки на ее лице, Фред тоже редко улыбался. Неумение или нежелание проявлять эмоции – фамильное проклятие Лидсов, и Майкл мечтал быть тем самым прекрасным принцем из сказки, который разрушит его.

– Ну же, не будь занудой. – Он повернулся к Грейс и улыбнулся обворожительной юношеской улыбкой – искренней и пьяной. – Сыграй мне.

– Не умею.

– Знаю, что умеешь.

Он не знал. Но был уверен в этом, как и в том, что Земля крутится вокруг Солнца. У нее были руки пианистки, изящные, с тонкими длинными пальцами. Грейс долго не поддавалась на уговоры, но все же устроилась рядом – плечом к плечу. Майкл ощутил, как ток прошел по телу.

– Я давно не играла, – предупредила она озабоченным тоном, словно ее вынуждали проводить операцию на сердце. – Ты любишь играть?

– Я даже не умею.

– Что же ты любишь?

– Музыку.

– Потому, что в ней так мало нравственности? [32] – Ее вопрос повис в воздухе без ответа. – Что еще?

– Спать.

– Спать?

– Это единственное время, когда я не осознаю себя.

Грейс надолго задумалась, а потом сказала, вернув сталь в голос:

– Только не мешай.

Майкл примирительно вскинул руки, предоставляя инструмент в ее полное распоряжение. Она долго собиралась с силами, на лбу вздулась тоненькая вена.

Ее пальцы спокойно опустились на клавиши [33]. Музыка зазвучала тихо и размеренно, так обычно рассказывают сказку. Пальцы неспешно и плавно танцевали вдоль клавиш, полностью оправдывая имя хозяйки. Грация. Ничто в ее движениях не выдавало волнения, кроме той самой венки на лбу.

Темп нарастал. Напряженнее, резче, тверже. Майкл кожей ощущал томление, мольбу, животную потребность – они бились в каждой ноте. Он хотел закрыть глаза и позволить музыке держать его подобно спокойному морю, но был не в силах отвести взгляд от Грейс. Кто она? Что она? Какое-то поистине мифическое существо. Звуки продолжали обволакивать и нести, поглощать и впитывать, и не осталось ничего, кроме них и девушки, благодаря которой они появлялись.

Внизу живота все скрутило, он летел, взмыл ввысь, как воздушный шарик – легкий и свободный, а Грейс тянула за струнки души, и он вздрагивал всякий раз, когда она надавливала чуть сильнее. По спине пробежала дрожь.

Он никогда не ощущал музыку так, как ощутил в тот вечер: словно может дотянуться до нот, летавших в воздухе, схватить и проглотить, оставив навсегда внутри. У них был цвет – молочный. И у Грейс был цвет – молочный, она светилась. Он не слышал ничего прекраснее, и причиной тому была не Грейс, не только Грейс, которую он так страстно желал, – музыка лучилась чувствами. Чувствами, которые он так жаждал пробудить в ней, в наличии которых до этого сомневался.

Когда мелодия стихла, Майкл обмяк и замер. Его словно сбросили с крючка, разорвали в клочья и кинули на пол. Он хотел быть поднятым снова и опять разорванным. Они долго сидели в тишине в тщетной попытке собрать себя воедино.

– Грейс Лидс… – Он сосредоточился на одной точке где-то на клавишах. – Можешь еще?

Мокрая дорожка блестела на ее бледной щеке. Ее пальцы снова повисли над клавишами. Он наблюдал за ними, за ее напряженным и одновременно умиротворенным лицом. Музыка пригвоздила его к банкетке, к полу точно так же, как его руки прижимали ее запястья к кровати в его воспаленных фантазиях. Он мчался вниз по тоннелю, освещенному белым светом, где время от времени цеплялся за стены, а движения отзывались гулким эхом. Он все падал и падал, и не было ничего прекраснее этого падения. Падать вечность.

Вечность с ней.