Фредерик Лидс был лучшим во всем, за что брался. В его ослепительном сиянии Майкл претендовал лишь на роль бледной неотступной тени: вечно растрепанный, мятый, красноглазый, дерганый и далекий от мира, прячущийся за блокнотом или мольбертом, – его видели все, но смотрели как бы сквозь, позволяя оставаться вещью в себе. Он жил на грани двух миров – рядом с Фредом нежился в его славе, но стоило отойти на пару шагов, и он обращался не просто в тень, но в человека-невидимку, наслаждаясь спокойствием и одиночеством. Однако за все хорошее рано или поздно приходится платить, и время расплаты неумолимо близилось. Неприятный период прыщей, пушка над губой и ломки голоса почти минул, и Майкл приобретал то, на что никогда не рассчитывал, но то, о чем так часто говорили ему в детстве, – привлекательность, чувственность и чувствительность, которых не было у его божества. Теперь девчонки обращали внимание и на него. Медленно, но верно он достигал величия завершенности – как скульптура, над которой почти закончили работу.

В ту ночь Фред впервые позволил Майклу порисовать – так он, великий мастер прятать все важное на видном месте, это называл… Подобно божественному свету рисование спасет тебя от бренности мира, подарив иной, далекий и недоступный смертным, так он говорил, и каждое его слово Майкл трепетно хранил в альбоме памяти, как редкие цветы и растения.

– Почему сам не рисуешь?

– Я – Лидс. От меня зависит репутация семьи и школы, но ты… – он тяжело выдохнул и, положив руки на плечи Майкла, прикоснулся к его лбу своим, – ты свободен. И ты можешь. Я почувствую все то же, что и ты. Одна судьба у наших двух сердец: замрет мое – и твоему конец [30]. – Уголок губ Фреда слабо приподнялся. – Мы одно целое, Майкл. С того дня мы – одно.

Тем днем он называл день, когда они провели ритуал на крови в вересковом поле. Детская шалость, сущая глупость, но Майкл истинно верил, что они соединились особым образом. Фред раз за разом впускал его в святая святых – закулисье учебных и жилых корпусов. День за днем они призраками скитались по руинам прошлого, изучая редкие книги в читальных залах и полустертые надписи на столах в лекториях, чердак в часовне и погреб в трапезной, шкафчики в раздевалках и запертые ящики учительских столов – в карманах Фреда таились ключи от всего на свете. Тот, кто владеет информацией, владеет миром, и если это так, то Фред владел Лидс-холлом и, приоткрывая завесу знаний перед Майклом, скреплял их магическую связь, обращая ее в камень. Пугало Майкла лишь то, что Фред почувствует не только их духовное единство, но и то, что висело над ним дамокловым мечом, – его одержимость Грейс.

В последнее время жизнь, навалившаяся на Майкла грузной плитой, давила слишком сильно, и рисование он воспринял как сошествие ангела с небес, посланного его божеством. Пока остальные ученики мирно спали, отдыхая от дневной сумятицы, Фредерик, используя свои знания и преимущества наследника, проводил Майклу экскурсии по темным коридорам и потаенным уголкам Лидс-холла. Длинные, вытянутые тени двигались по стенам, подобно редким животным, туфли шуршали по полу. В лекториях и читальных залах скамьи и шкафы скрипели сами по себе – здание свистело и дышало, манило к себе прохладой кирпичных стен.

Они вошли в зал для фехтования, шаги отдавались эхом. Во мраке ночи зал походил на пасть большого зверя, такой же темный и пустой. Свет луны проникал внутрь через высокие прямоугольные окна, их сложный орнамент оставлял причудливую тень на полу.

Фред взял рапиры из подставки, одну из них протянул Майклу.

– Зачем мне шпага? Я ведь не умею.

– Это рапира.

– Я не в форме, у меня и шлема нет.

– У меня тоже, американец. Не переживай, я не буду выкалывать тебе глаза. – Он кинул Майклу рапиру, и тот кое-как ухватил ее, едва не выронив. – Пока что.

– Я не за себя волнуюсь…

Фред поднял рапиру и встал в стойку – исходное положение в фехтовании, показывающее готовность к началу боя.

– Не выделывайся! – попросил Майкл, усмехнувшись, и тут же испугался этой неожиданной, чрезмерной фамильярности. «Это я сказал», – с ужасом подумал он.

Майкл видел тренировочные бои сотни раз и попытался скопировать позу.

Фред пошел в атаку, Майкл в испуге попятился, словно на него с огромной скоростью несся поезд, но он не имел права сойти с рельсов или бежать. Лидс двигался подобно тени, духу, призраку – тихо, легко, но неотвратимо. Неловко отбивая удары, Майкл отступал на север и в итоге уперся спиной в стену.

– Нужно наступать, а не только отбивать.

– Я видел это столько раз, но смотреть было легче.

Фред наступал снова. Рапира стала продолжением его руки, и он опять откинул Майкла к стене – клинок оказался в нескольких дюймах от его левого глаза.

– Будь это реальный бой, ты бы умер.

– Будь это реальный бой, я бы в него не вступил.

На лице Фреда сверкнула тень улыбки, но, когда он отвернулся, Майкл ударил его клинком по пятой точке, отбежал, заняв место Фреда, и атаковал, не ожидая, пока тот сориентируется.

– Думаешь, это честно?

– А что прикажешь делать? Как еще мне сражаться с лучшим фехтовальщиком Суррея? Я даже шпагу толком держать не умею.

– Я не сразу стал лучшим. Перед этим я пережил сотню поражений. – Рапиры рассекали воздух. – Они преподали мне важный жизненный урок: нападай, только если убежден, что не придется отступать.

Лидс дал слабину, чтобы немного продлить бой, и сказал:

– Слышал, тебя пригласили на бал.

Майкл растерялся, и Фред с легкостью отбил удар. Эта тема: отношения, девушки, секс – казалось, интересовала Фреда как мертвого припарки, настолько он был погружен в свой далекий и древний мир империй, богов и героев. Между тем Майкл не раз замечал, что внешнее безразличие Фреда сопровождалось глубоким знанием обо всех, и он сбрасывал его на головы, как бомбы, в самый неподходящий момент.

– Тогда ты должен был слышать, что я отказался.

– Почему?

– Это же Карсон.

– Да. Ты ведь предпочитаешь постарше и с формами.

Как-то Майкл обмолвился, что ему нравится преподавательница истории мисс Эйден, блондинка с пышной грудью, которую она прятала за бантами на блузке, и теперь Фред не упускал возможности подколоть его на этот счет. Майкл не переубеждал друга в ошибочности впечатлений: формы учительницы его ни капли не волновали – у нее были глаза того же цвета, что у Кэтрин, и мягкий, по-матерински добрый голос. Он был уверен, что если скажет об этом вслух, то его нещадно засмеют, но он тянулся к мисс Эйден лишь потому, что хотел, чтобы она стала его матерью.

– Она пытается подобраться к тебе через меня последние полгода. Я не настолько дурак. – У Майкла появилась возможность отбросить Фреда назад.

– Не стоит себя так недооценивать. Думаешь, ты не можешь понравиться даме?

– Даме, может, и могу, но я-то знаю, что Карсон нравишься ты.

Как и всем девчонкам в школе, добавил он про себя.

Фред атаковал уже по-настоящему. Понадобилось два удара, чтобы отбросить Майкла в сторону. Он присел, хотел блокировать верхний удар – это было ошибкой: он свалился на спину.

Фред навис над ним, направив рапиру к его шее.

– У меня не было шансов, – признал Майкл, прикрыв на миг глаза, пытаясь отдышаться и восстановить сбившееся дыхание.

– В бою или с Карсон?

– В бою. Карсон мне не нужна.

– Кто же тебе нужен, Майки?

Он сглотнул, и клинок изогнулся чуть сильнее. Его бросило в жар – на миг показалось, что Фред знал ответ, знал его страшную тайну.

– Может, уберешь от меня эту штуку?

– У этой штуки есть название.

– Может, уберешь от меня шпагу?

– Еще раз назовешь рапиру шпагой, и я проткну тебя.

– Придется сильно постараться. Вы же сделали их гибкими, чтобы не поубивать друг друга. Ты сам говорил.

Фред с комичным высокомерием надавил сильнее.

– Ай!

– Уберу, как только ответишь.

– Тот, кто достанет мне еще немного красок.

На лицах обоих мелькнула тень заговорщицкой улыбки. Фред едва не отрезал пуговицу на его рубашке, провел в яремную ямку. Веселье на лице Майкла выцвело, и он замер, застигнутый врасплох. Фред одарил его таким знающим, таким проницательным взглядом, что внутри у Майкла все мучительно свело… Знает… знает… знает… он знает… – с предательским малодушием стучала кровь у него в ушах.

Убрав рапиру, Фред подал Майклу руку, тот ухватился за нее и поднялся на ноги.

– Это всегда пожалуйста.

– Да ну? Ты только что чуть не убил меня, – возмутился он и ощутил, как к щекам прилила кровь.

– Но не убил же.

Фред вернул рапиры на место.

– Если хочешь, я могу что-нибудь передать Карсон, – сказал Майкл.

– Ничего я не хочу ей передавать.

– Она тебе не нравится?

– Пустышка. Свет горит, а дома никого.

– У нее один из самых высоких средних баллов. Да и лицо вроде ничего…

Фред полоснул его выразительным взглядом.

– Оценки здесь ни при чем. Ничему, что стоит знать, научить невозможно [31]. – Фред поправил ворот рубашки. – С кем же ты пойдешь на бал?

– С тобой. Если ты не передумал.

– С чего я должен передумать?

Майкл неуверенно пожал плечами. Филипп реже появлялся в коридорах Лидс-холла, и оттого беспокойные слухи о его болезни витали все чаще – Лидсы не подтверждали их, но и не опровергали.

– Я иду.

– Я тоже.

Майкл нуждался во Фреде, искал Фреда, жаждал одобрения и внимания Фреда, но невольно вспоминал о волнистых каштановых волосах, обладательница которых снилась ему последние месяцы. Она была у него под кожей. Грейс Лидс оказалась у него под кожей.

Как бы Майкл ни старался, как бы ни боготворил Фреда, со временем фокус внимания переместился вправо: на Грейс. Сама того не ведая, она бушевала в его венах, как океан, кидала его в свои пучины – было не вырваться. Он ненавидел ее за это, и себя тоже, ненавидел за то, что они ускользали из возраста, когда мальчики по глупости дразнят девочек, а девочки не пытаются понравиться мальчикам. Впрочем, Грейс не пыталась, в отличие от остальных девочек, продолжала носить плотные колготки и длинные гольфы даже в теплые дни и туфли без каблуков, не пользовалась ни косметикой, ни духами, собирала волосы в скромную косу – лесная нимфа. Все ее движения, даже те, что отличались притягательной грацией и красотой, совершались неосознанно. Майкл это понимал, и его неистовое влечение, симпатия, одержимость – чем бы это ни было – были лишь его горем. И это снедало его тем сильнее, чем дольше он украдкой следил за ней, чем дольше молчал, чем дольше давил и топил это в себе. Его чувство превращалось в тревожную, темную, навязчивую и уязвимую боль, от которой не найти спасения, – чистое желание.

Что, если бы он подошел к Грейс и пригласил на осенний бал? Согласилась бы она? Что сказала бы? Как прозвучал бы ее голос? Майкл никогда не слышал ее голоса. Даже этим летом, пока он, по настоянию Фреда, писал их семейный портрет, краснея и бледнея в гостиной, залитой солнечным маревом, пристально изучая ее лицо, она не произнесла ни слова.

Мысли и мечты о Грейс посещали его все чаще, накатывали волнами, накрывая с головой. Он не мог думать ни о чем другом, пока шторм не стихал, выкидывая его – измученного и уставшего – на берег. Но он не признался бы в этом другу ни под клинком рапиры, ни под дулом пистолета. Он поклонялся Фреду, своему кумиру – юноше из мрамора, а тот, в свою очередь, поклонялся Грейс – молчаливой деве.

Фред и Грейс. Грейс и Фред – части одного целого, стороны одной монеты. Порой казалось, что они так и будут до гроба сплетены в тугой узел, как когда-то в чреве матери… Осирис и Исида полюбили друг друга еще во чреве матери, вспомнил Майкл увиденную приписку в одной из книг Фреда, и эта интимность – то, что он написал это своей рукой, – беспощадно выбила Майкла из колеи, прошлась по нему густой волной. Фред и Грейс? Вместе? Это допущение было настолько невероятным, но в то же время таким естественным для старой души Фреда – он нередко метафорично изъяснялся, подобно поэту Ренессанса, никогда не опускаясь до мерзких словечек вроде «присунуть», «трахнуть» или «выебать», и даже если бы он делился подробностями – чего он не делал, – он бы сказал что-то вроде «слились воедино», поэтому Майкл убедил себя, что все напутал – псих чертов! – и не стал расспрашивать, в страхе выдать себя как последнего извращенца.

Великий Фредерик Лидс, вечный и единственный спутник Грейс: сдержанный, уверенный, изысканный, невозмутимый – про Майкла такого никто не сказал бы, и даже будь у Грейс выбор, она бы никогда не выбрала Майкла. Шансы выиграть равны нулю. Шансы выйти живым из этого противостояния равны нулю. Чувства к Грейс, как бы они ни назывались, обрекали его на нестерпимые муки, поэтому куда проще было найти недостатки в ней и, сосредоточившись на них, победить эту болезнь, выбраться из темницы, душной и мучительной, и Майкл с первобытным упорством принялся за поиски: такая угловатая, плоская, холодная, дикая, суровая и далекая, с тщедушным тельцем и высоким лбом, с одними глазами на лице – что, черт возьми, такого он в ней нашел? Перемолотый всеми стадиями принятия, он снова и снова пытался взрастить в себе ненависть, но, как бы ни старался, все в ней так притягивало, так манило его, и даже то, что другие назвали бы изъянами, он лелеял больше, чем все правильное и складное в ней.

– Значит, снова вместе?

– Снова вместе, – тише привычного ответил он, опасаясь ненароком выдать непозволительные чувства неосторожным действием или тоном, и двинулся за своим божеством безмолвным и преданным пажом.