Майкл закинул монетки в приемник и прижал трубку к уху, упершись рукой в стеклянную стену. От смрада кабинки слезились глаза. Он слушал гудки на той стороне – мертвой и далекой – и с силой закусывал губу, чтобы убедиться, что существует, настолько до безумия отрезанным от мира он казался сам себе.

– Майк? – послышалось взволнованно на том конце. Он и забыл, каким, в сущности, ребенком все еще была его сестра.

– Кэти, мне нужно… мне нужно кое-что тебе сказать.

Он долго молчал, собираясь с силами, время от времени проверяя дрожащими пальцами наличие ложки и зажигалки в кармане пальто – он и сам не знал, зачем стащил их из дома Шелли, но теперь искал в них поддержки.

– Кажется, это в самом деле был я. – Голос сорвался. В очередной раз он проживал боль от осознания необратимости своих поступков.

– Ты?

– Это меня ищет полиция. Они правы. Я убил Мэри Крэйн.

– Майк…

– Нет, послушай! – настоял он тем самым тоном, который использовал Эд, когда хотел, чтобы его услышали. – Я должен сказать, пока не поздно. Все, что я сделал, никак не связано с тобой.

– Откуда ты звонишь?

– Телефон-автомат. Едва разобрался, как пользоваться этой штукой.

– Когда ты вернешься?

– Я не могу вернуться. Я должен признаться, – выдохнул он. – Но ты можешь пойти со мной. Ты пойдешь со мной?

Она нужна ему. Она – его последнее и самое надежное пристанище: темные пыльные занавески, всегда наполовину полный стакан, бабочки за стеклами, ее молчаливое упорство и сила, тихая забота и преданность. Она знает его всю свою недолгую жизнь, он знает ее, сколько себя помнит, – такие узы рушатся только смертью.

– Да, – ответила она, как делала всегда. Без закономерных вопросов: куда? как? зачем? Да – и все тут. Даже если это место существует лишь в их мечтах.

– Я люблю тебя.

– И будешь любить, что бы ни случилось?

– Я всегда любил тебя. Что бы ни случилось.

– Полиция, они были здесь. Допрашивали нас…

– Ты испугалась?

– Я сказала им все то же, что и прежде. И скажу снова, если понадобится.

– Нет-нет, – на грудь ему точно кто-то надавил, – я же говорил. Не тони со мной…

– Мама упала не сама. Это я толкнула ее с лестницы. Было темно. Она думает, что поскользнулась. Винит себя.

Между ними воцарилась такая долгая, звенящая тишина, что показалось, будто провод перерезали.

– Чтобы она потеряла ребенка?

Она согласно промычала, и Майкл не похвалил ее в открытую – не должен был, – но это к лучшему: на одну истерзанную душу меньше, сказал он себе.

– Знаю, это грех. Но лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить и раскаиваться.

Звуки внешнего мира, вонь кабинки – все исчезло, кровь мигом схлынула в ноги, перед глазами заплясали черно-белые точки и полосы, как на экране сломанного телевизора. Он все понял, совершенно все – не умом, но чем-то неосязаемым, пульсирующим и трепещущим глубоко внутри.

– Я должен идти, – просипел он не своим голосом, прячась в темный угол притворства.

– Это была я.

Молчание.

– Это я помогала Фреду. Точнее, это он помогал мне.

– Помогал?

– Убивать.

– Бабочек?

– Не только.

– Не понимаю.

– Нет, понимаешь.

Он скрывался за словами, как скрывался от мира за краснотой век, желая остаться в ней навсегда, как прятался за стволами деревьев от того, что увидел в чаще, и за ненавистью к Грейс, чтобы не утонуть в любви к ней.

– Мы убивали их. Он выбирал. Я приманивала. Они доверяли мне, думали, что я такая же, как они. Мэри умерла от моих рук. Я оглушила ее, ударив битой. Мы оттащили ее в подземелье под библиотекой Лидс-холла, а потом я ее задушила. Мы закопали ее в чаще.

– Неправда, – произнес он стеклянным тоном.

– Правда.

– Он… он заставлял тебя, да? Угрожал? Шантажировал? – Он прижался спиной к стене кабинки, чтобы не рухнуть от бессилия перед этой немыслимой правдой.

– Нет.

– Но почему?

– Это был единственный способ…

– Способ?

– Почувствовать себя живой.

Тишина между ними повисла сокрушительная.

– Я не чувствую себя живой. Как и ты. Но у тебя появилась Грейс – у меня никого нет.

– У тебя есть я, Кэти. У тебя был я! – с надрывом прокричал он, отчаянно сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Кровь билась в ушах, сердце – в висках.

– Но ты уехал.

– Зачем ты говоришь все это? Это полная чушь. Тебе тринадцать.

– Разве не в этом весь смысл?

– О чем ты?

– Чтобы избежать наказания, нужно быть смелым. Не сомневаясь воплощать все помыслы в жизнь. Даже самые невероятные. Только самые невероятные. Чтобы никто не посмел решить, что они могут быть осуществлены, чтобы, когда кому-то придет это в голову, он отринул догадку, потому как она слишком невероятна, чтобы в нее поверить.

На обоих концах царило молчание: с ее стороны – осторожное и сдержанное, с его – подавленное и изумленное.

– Я больше не буду этого делать. Майк, если ты… если ты вернешься, я не буду. Мне больше не нужно. Майк… Обещаю. Клянусь, я обещаю. Мы будем вместе, как ты и говорил. Ты, я и Грейс. И никогда не расстанемся…

– Что ты такое? – На самом деле он спрашивал: «Что я такое?» Она росла у него на глазах, и он ничего не замечал – ни единого знака, ни единого подозрения, ни пятнышка, ни червоточинки, – кристально чистый горизонт.

– Разве тебе не стало легче? – с надеждой спросила она.

Он зажмурился, до боли сжав переносицу, с силой впившись в нее ногтями. Голова и без того шла кругом, а теперь он и вовсе падал в бесконечную пропасть, в стены которой были воткнуты острые колья и ножи, и он задевал их один за другим, один за другим, теряя всякое представление о мире и его очертаниях. Не думать, не думать, не думать… Но если попытаться не думать, наступит тишина, а это еще хуже.

– И тебе совсем не страшно?

Он хотел узнать, не чувствует ли она вины, которая снедала его тем сильнее, чем больше он думал о произошедшем, о том, как был глуп и слеп; узнать, не мучают ли ее туманные воспоминания и удушающие кошмары, в которых он видел себя с отрубленной головой, но почему-то задал вопрос именно так. Ни муки совести, ни кровоточащие раны прошлого были не сравнимы с этим мрачным, холодящим душу осознанием того, что от монстра, от этого чудовища не скрыться, потому что он – ты сам.

– Уже нет.

Время звонка вышло – он не перезвонил. Точно пригвожденный к полу, он слушал тишину на той стороне. Улица расплывалась за грязными стеклами, билась в такт его израненному сердцу. Поразмыслив, на последние деньги он набрал номер, который помнил наизусть, хотя никогда прежде по нему не звонил.

Подняли сразу. Майкл чувствовал ее даже за мили отсюда – они навеки были привязаны друг к другу невидимой, но прочной нитью.

– Майкл… – все тот же голос, несмотря ни на что, он был таким же, и он с силой стиснул челюсти, чтобы не поддаться ему, не поддаться им, запрятав чудовищную правду за возможностью лучезарного будущего, кинул трубку и вылетел из грязной кабинки.

Его вырвало желчью.

Телефонный звон пульсировал за ушами, но он не подошел, в полном отупении, с лицом, застывшим как маска, и отяжелевшими руками и ногами брел в сизом мареве обратно к мотелю. В его сознании укоренилось представление, что убийцы – люди иные, странные, жестокие, больные, сумасшедшие, совершенно далекие от остальных, от реального мира, переполненные ненавистью и злобой, но он, похоже, любил только таких и только таких достоин – это осознание настигло его, как ураган, как болезнь, сжав сердце.

я не убийца я не чудовище я не убийца я не чудовище

Бесцельность. Путь длиною в жизнь по пустым коридорам, ведущим в никуда.

без Эда без Кэти

Без тех, кто наполнял его несносное существование смыслом. Никогда прежде и никогда больше он не ощутит такого опустошающего разочарования, такой беспросветной тоски. Бабочки, свалившиеся со стен, в крошеве стекла от рам, разлетевшихся вдребезги. Дорожки, расчерченные карточками супермаркетов, – теперь он не станет противиться им – незачем. Грейс, мучающаяся его горем, которую он, разбитый и жалкий, все равно утянет на дно.

я хороший человек… я хороший человек…

Вернувшись в номер, где царил безмолвный, застойный покой, омытый светом умирающего заката, – даже без должного старания в нем можно было найти красоту, – Майкл отправился в ванную умыть лицо, но то навеки покрылось влажной пленкой. Он тер до боли – точно леди Макбет, что тщетно стирала с рук кровь [116]. Он едва узнавал себя в отражении, прежний Майкл и его жалкие остатки были стерты правдой. Все еще молодой, но иссохший, он походил на человека, десятилетиями обитавшего в камере без окон: белки испещрены красными прожилками, и, казалось, глаза кровоточат, кожа посерела, черты лица разом опухли. От этого зрелища, его лица, болезненного и мертвого, глаза обожгло слезами, и, чтобы не видеть себя, он с силой расколол зеркало, и то неровными осколками свалилось со стены. Кровь закапала на пожелтевший кафель.

Словно хлебные крошки, капли очертили его путь: из ванной в комнату, от кровати до окна, от окна к двери, от двери снова к кровати – животное на привязи. Умереть или отгрызть лапу? Разве есть разница? Ты все равно погибнешь. Сказать или замолчать? Сказать сейчас? Или замолчать навеки? Лишь зажигалка… Они ничего не докажут… Он будет свободен… Будет ли? Ведь все еще возможно. Он вернет их, вернется к жизни. Все забудется. Всегда забывается. Ему просто нужно молчать. Отчего так трудно хранить эту тайну в себе? Отчего все окрашивается черным при мысли об этой жизни? Во лжи. Немыслимо. Что сделано, то сделано. Мертвых не вернуть, но он может жить. Сможет ли? С этой правдой. С монстром, которого взрастил. Покориться или восстать? Спасти или убить? На последнее он никогда не был способен.

Никого. Разве что себя.

я хороший человек… я хороший человек…

Он сунул руку в карман и улыбнулся, рассмеялся каким-то непонятным, странным смехом, забился в пугающем довольстве, найдя перьевую ручку, которой «писал прапрапрадед, вхожий в королевскую семью» и которая мирно ждала своего часа во внутреннем кармане пальто. Он так и смеялся, пьяно, дико, тревожно – сам не знал отчего, – сжимая ее здоровой рукой, и все падал, падал в черное жерло вулкана, чувствуя дыхание смерти, мрачной, неизбывной безнадежности, точно повис на краю обрыва.

Резко замолчав, он скинул пальто на пол и уселся за стол, брови хмуро сошлись на переносице. Он долго раскачивался в такт собственным мыслям – все смешалось у него в голове, – после разжал кулак, ткнул пером в рану – вполне сойдут за чернила. Вскочил, рванул дверную ручку, сорвал кричащую рекламку со стены и положил лицевой стороной на стол. Руки предательски тряслись.

Мутный зимний свет едва освещал чистый лист. Часы мерно тикали в тишине, пока его душу рвало в клочья. Он сделал выбор. Смочил перо в собственной крови.

я майкл парсонс пишу это в трезвом уме и твердой памяти я признаю себя виновным в смерти мэри крэйн и всех девушек чьи тела спрятаны в чаще лидсов я осознавал все что делал и полностью признаю свою вину я действовал в сговоре с моим другом фредериком лидсом я понимаю всю серьезность содеянных преступлений и поэтому ухожу из жизни в моей смерти не виню никого кроме самого себя

в своем несчастье одному я рад что ты мой грех и ты мой вечный ад [117]

Он оглядел слова мутными глазами – чувства соскальзывали с бумаги на пол, превращались в прах. Письмо не выражало и сотой доли того болезненного мрака и бесконечного простора. Последние строчки, дрожащие, косые, кривые. Ни возвышенности, ни светлой печали. Истерика и дерганность, убогость и ничтожность. Чужие слова – только на них он и способен.

Всю жизнь он висел над пропастью на тонких ниточках, и теперь, когда последняя из них оборвалась, он летел в нее, не разбирая ничего вокруг. Вся его жизнь сплошная ложь. Клякса на листе. Иллюзия на сцене цирка. Музыка, блестки, зеркала. Пустота.

От страданий существует лишь одно избавление – смерть [118]. Он долго искал зажигалку и ложку в кармане – подкладка пальто порвалась, и те упали на самый низ. Трясущимися руками он сделал все как и утром, все как по учебнику, в точности как показывала Шелли.

Невидящий взгляд уставился в потолок, что шел рябью, как гладь озера, задетая ветром, превратив все чувства Майкла в сухие и невыразительные. Тепло быстро разлилось по телу. Конечности онемели. Он впал в дрему, лихорадочный бред, ощущавшийся как дрейф в спокойных водах океана, время от времени сопровождающийся волнами реальности, что вырывали его из безликого транса, кололи звуками живого мира: мебель, скрипящая сама по себе, гудок машины, шаги где-то далеко за дверью, тиканье часов – он невольно хватался за них в попытке избежать тупого безмолвия комнаты.

все мы лишь мусор биологический материал все даже самые лучшие

Рождаемся, растем, тужимся, кряхтим, копошимся, смеемся, плачем, спим, тревожимся, бежим, но умираем, с одинаковым однообразием гнием в земле. Разве это не высшее проявление глупости, подобно Сизифу, катить тяжелый камень в гору, зная, что тот, достигнув вершины, упадет? Все это просто какая-то злая шутка, жизнь – гораздо большая трагедия, чем смерть: столько усилий в никуда. Так к чему хвататься за нее? Почему бы не разнять руки? Не выйти из этой «Комнаты у моря» [119] – там, за стеной, свет. Дремотная легкость. Солнечный простор. А если нет, быть хуже уже не может. Положить конец этой томительной муке, выжигающей тишине, леденящей пустоте бесцельности. Неотвратимость смерти.

Все это не всерьез. Не по-настоящему. Эта реальность – лишь иллюзия жизни. Послеобеденный сон. Нечеткие картинки, смазанные шелестом звуков. Не более.

все мы умрем

какая разница сейчас или потом

хочу умереть

сейчас

или потом

какая разница

Но разница отчего-то была. Страстное желание не быть уступило не менее страстному желанию стать. Перегруженное сердце трепыхалось в груди. Он дернулся в жутком осознании, что не получит желаемого покоя, что не получит ничего – все на красное, пустые карманы. Вечная тьма, неотвратимая и бездонная. Он не готов – не готов вот так подвести итог едва начавшейся жизни, перелетев через нее, как камень через пропасть. Яд одержал над ним верх. Сознание металось, билось в попытке вернуться, но, подобно листку, сорванному с ветки, упало в реку и уносилось прочь бурным течением – ничего нельзя изменить. Что сделано, то сделано. Его больше нет. Он навеки оторван от себя, отрезан от мира, что остался позади. Тело вмерзло в лед, не в силах пошевелиться. Синели души грешных изо льда, свое лицо они склоняли сами, свидетельствуя в облике таком о стуже – ртом, о горести – глазами [120].

В грязной кабинке телефон трезвонил не переставая.