Окна были наглухо закрыты, в комнате царила духота. Кэти со стремительной быстротой натянула одежду (белье, колготы, джинсы, топ, водолазку, свитер – слои и слои одежды, превращающие ее в шарик на ножках, но, сколько бы она ни куталась, она была все равно что шарф, который, зацепившись за гвоздь, все распускается нитка за ниткой) и, ничего не сказав, зашагала к выходу, но Бен, разомлевший, но довольный, вскочил с измятых простыней и остановил ее у дверей, обняв со спины.
– Не уходи, – шепнул он, обдав ее шею дыханием с примесью вина.
– Мне пора. Завтра тест.
– Не ври мне, Кэтрин Парсонс. Завтра воскресенье. Твоя соседка уехала, и моя комната тоже пустует.
Кое-чем этот парень все же отличался от остальных – он умел убеждать, поэтому через десять минут они шли по сумеречному кампусу рука об руку, льнули друг к другу, как истинно влюбленные. Лицо Бена расплывалось, как в комнате кривых зеркал, – она и забыла, как он выглядел на самом деле. Бесконечная вереница лиц, и все – лужицы и иссохшие озерца, мнимая глубина, никакой возможности нырнуть, пропасть с головой; никто не заставлял ее сердце трепетать. С тех пор как умер Майкл, у нее больше не было сердца.
Ты мой любимый брат, Майк…
Как же она его любила – единственный якорь, что держал ее на земле – до боли в сердце, до помутнения в глазах, и как долго – месяцы и годы – она тосковала по тем ночам, когда он держал ее за руку, потому что она лгала, что боится спать в темноте, чтобы он остался. По тем дням, когда она, не говоря ни слова, готовила очередную бабочку, а он сидел рядом и, свесив ноги со стола, наблюдал с полным принятием, искренним пониманием, как важно иметь что-то свое в доме, где ничего своего у них не было. Как он после посещения отцовского кабинета тихо выл, выкручивая воду в душе на максимум, думая, что она не услышит, и кричал в подушку, думая, что она уже спит. Но все же Майкл любил Кэти еще больше. Больше себя. Предпочел ее благо своему, ей хотелось так думать. Значит, в каком-то самом жестоком и непостижимом смысле она выиграла, но отчего-то не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала, как скатывается по спирали, а перед глазами проносится жизнь, серая и бесцельная.
Они с Беном вошли в бар и сели за липкую стойку. Вымпелы с непонятными логотипами на стенах, красный кирпич за неоново горящими полками, уставленными бутылками разной степени наполненности, запах фастфудного жирка, пьяная свойскость, в которой даже незнакомцы словно знают друг друга с детства. Бен заказал две содовых с виски, пока Кэти скучающе‐стеклянным взглядом наблюдала за группой, которая готовилась к выступлению, настраивая инструменты. Она ненавидела слушать эти любительские группы в дешевых барах, но сегодня ночью не пережила бы одиночества.
Бен, поставивший ногу на нижнее кольцо ее барного стула, как бы обозначая свою иллюзорную власть над ней, протянул ей стакан, и они чокнулись. В субботу бар изнемогал от посетителей, в основном студентов. Хмельная духота. От мешанины голосов и запахов кружилась голова. Вязкий бред. Но вдруг в толпе появились они – глаза цвета льда, и взгляд Кэтрин как по волшебству больше не терял их. Весь остальной мир померк и исчез, будто на незнакомку направили свет прожектора. Леска, что висела над Кэтрин годами, тихо порвалась. Копье упало в руки. Сердце пропустило удар и забилось быстрее.
Девушка – длинные темно-каштановые волосы, голубые глаза, острые плечики, нежный румянец – присела за стол к подругам. Кровавая алчность, ужас и исступление. Первобытная жажда дикого зверя, экстаз и восторг тихого безумца. Ей привиделся призрак прошлого – Грейс Лидс, бродившая по коридорам Лидс-холла, пьющая чай в их гостиной, омытая светом, покинувшая Англию навсегда с малышом Чарли, который залатал дыры в ее сердце, когда ушел Майкл.
Да, это был лишь миг, но какой – ее, как Спящую красавицу, разбудили от многолетнего бесцельного сна живительной пощечиной, и она испытала все, чего так жаждала эти годы: жар и глубину, приближение сытости и насыщения; после стольких скитаний она наконец наткнулась на источник, получив все, чего ей не мог дать ни Бен, ни любой другой мужчина. Липкий комок горечи пробирался все ниже по ее пищеводу, разрастаясь в ней ядовитым и уродливым грибом, возвращая к жизни все помыслы, что она с таким усердием душила. Она облокотилась на столешницу, жестом попросила бармена повторить – во рту пересохло – и разом опрокинула в себя бокал в попытке потушить лихорадочный прилив и призвать этим заурядным поступком ошметки здравомыслия, которые в ней еще остались.
– Полегче, а не то придется тебя нести, – сказал Бен, по-доброму усмехнувшись.
Он обходился с ней – маленькой девочкой, что нуждается в заботе и защите от мира, – так же, как когда-то Майкл, и, вероятно, именно поэтому она оставалась с ним дольше, чем с кем-либо другим.
Однажды, когда ее мнимая влюбленность затрещала по швам, она с замершим сердцем призналась: «Когда мне было двенадцать, я убила человека». Она сказала это без тени шутки, со всей той печалью и горестью, болью и ужасом, оттенки которых томились в ней все эти годы. Ребенком она боялась быть пойманной, но теперь втайне мечтала, чтобы это случилось, чтобы та ее часть, что навсегда почернела, была вырезана из нее наказанием. Чтобы отец, которого она с неистовой силой ненавидела и в тайном отчаянии все еще любила, знал, кого создал, увидел в ней, несмотря на все недостатки ее незначительного возраста и мнимую ограниченность пола, себе равного и впервые в жизни испытал неподдельную отцовскую гордость. И эта неистовая и больная, необъяснимая и съедающая остатки ее души потребность – добиться его расположения – терзала ее тем сильнее, чем лучше ей удавалось скрывать свои злодеяния.
Ее пораженное воображение не раз рисовало самые невероятные картины того, как Бен узнает, кто она есть, и, как и полагается мужчине в гневе – тому, что жил в ее представлении, – срывается с места, кричит, бьет, насилует, рвет ее в клочья и отдает в руки правосудия, которые навеки кидают ее за решетку. Она ждала справедливости для девушек, что когда-то были похоронены в чаще, и для себя, девочки, которую вспарывал жестокостью отец, справедливости, о которой так часто писали в книгах, но та торжествовала только в историях Майкла, желавшего уберечь ее от невзгод и ужасов мира. Застывшие в неверии, они с Беном все так же сидели за столиком в свете умирающего солнца. Пыльные лучи отражались в ребристом стакане с молочным коктейлем. На несколько секунд между ними распростерлась тишина, правдивая и тяжелая, которую Бен вспорол смехом. Накрыв ее руку своей, очертив костяшки пальцами, он ответил: «Я всегда знал, что ты у меня не промах».
Жизнь ужасна – вечная война, неизбывные муки. Измена ей не такое уж преступление. И она хотела покончить со всем, пыталась уйти, как Эдмунд, как Майкл, как нерожденное дитя, что умерло в чреве их матери, но не ушла – не доставит отцу такого удовольствия. Ее жизнь не оборвется, пока его грудь вздымается, она должна – обязана! – его пережить. Отравить его жизнь. Капля за каплей. В этом крылся какой-то тайный, глубинный смысл, который снимет с нее злые чары, если все удастся.
Мир – такой же организм, как и человек, и он копошится и трепыхается, да только тщетно. Мы все умрем. Орган, что поддерживает нашу жизнь, все равно убьет нас, как и любовь, точнее, ее отсутствие.
Нет никакой морали, ее наличие иллюзорно и предназначено лишь для непосвященной прослойки людей – бедных, безвластных, женщин. Мужчины, в том числе ее отец, годами рвали друг друга на части в угоду политике, религии, деньгам, мести, обиде и гневу, не получая ни справедливого наказания, ни даже хоть сколько-нибудь заметного порицания. Так отчего она должна задыхаться и погибать, утянутая клещами совести и мнимой добродетели на дно вины, которую ей навязали? В отличие от тех, кого почитает история и искусство, она ведь даже не движима корыстью и наживой – ей не нужно ничего, кроме чистого наслаждения затухающей в ее руках жизни.
Она навеки одинока. Все, кого она любила, все, что могло удержать ее на той призрачно-светлой стороне, где она когда‐то была – совсем недолго, – умерли. Так есть ли смысл бороться со своей природой, спрашивала она себя. Злом больше, злом меньше. Даже Господь приумножил зло, позволив растерзать единственного сына своего. В контексте истории человеческая жизнь, как и смерть, – пылинка, повторяла она. Они с братом страдали, Майкла уже не было в живых, а их отец все еще ходил по земле. Добро ничего не значит и никогда не выигрывает. Такие люди просто не нужны. Этот мир задолжал ей, и теперь она имеет право взять все, что пожелает. И пусть он пылает, залитый кровью. Ненависть в ответ на ненависть.
Новая Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы.
В начале было Слово. Но и в конце оно тоже было. И этим Словом была Ярость.