С самого детства Джейсон ясно дал Кэти понять, что мозга у нее не больше, чем у блохи или мухи, и что за интеллектуальную одаренность, даже если таковая вдруг проявится, призов не дадут, ведь она не мальчик – по сути и не человек. Но неполноценными Кэти казались как раз таки мальчики: оскорбления, драки, вечно ободранные колени, сломанные руки и носы – высшее существо не может обладать настолько низким уровнем самосознания.

Когда бабочки перестали увлекать Кэти в полной мере, она, поддавшись отцу, все же переключилась на кукол. Волнистые волосы и прямые, длинные платья и короткие, но у всех до одной – отупевшие пустые глаза. Игра с ними обычно заканчивалась оторванными волосами и конечностями. Их можно было жечь, резать и ломать как вздумается, и они не кричали, продолжая улыбаться неживыми пластмассовыми улыбками, навеки застывшими на лице. Однажды Кэти попробовала точно так же растянуть рот в улыбке и не закрывать его – не вышло. Реальный человек взвыл бы от вечной потребности улыбаться. Впрочем, у ее матери была такая же, и она с переменным успехом справлялась с ней.

Живые девочки нравились Кэти куда больше – она окружала себя лучшими, выбирая из них самую незаурядную – каждый год по подружке. Подобно бабочке, она присматривалась, ловила ее и, вытянув все соки, прикалывала воспоминания о ней булавками и отпускала подругу, тусклую и измученную, на волю. За ней шла другая, и все повторялось по новой, но с возрастом жажда получить еще больше, отомстить за собственные мучения даже тому, кто не был их причиной, все нарастала…

Кэти выводила крылья бабочки с особой тщательностью, погрузившись глубоко в себя. Карандаш шуршал по бумаге в тишине читального зала, которая располагала к откровенности и вскрытию постыдных нарывов. Фредерик быстро пересек зал, устроился напротив и, положив учебник по химии и тетрадь на стол, изучил рисунок. Холод его глаз испепелил бы любого, но только не Кэти – она продолжала с аккуратностью ювелира вырисовывать крыло. Это была совершенно обычная бабочка, с пятнышками на крыльях и недлинными усиками, но она находила в ней какой-то особый шарм.

– Многоцветница, или Нимфа многоцветная, – сказала Кэти, не отводя взгляда от рисунка.

– Не такая уж многоцветная.

Она рисовала простым карандашом, но ей удавалось передать интенсивность оттенков.

– На самом деле она коричневато-желто-рыжая с черными пятнышками на крыльях.

– У тебя талант. Как и у твоего брата.

Между Фредом и Майклом давно повисло напряжение, которое можно было назвать не иначе, чем холодной войной. Майкл отрезал себя от мира, но прежде с завидным упорством раз за разом наступал на одни и те же грабли, превращая это в дикий танец саморазрушения, поэтому Кэти была уверена, что вскоре друзья помирятся. Но время ускользало, а Майкл с яростным упорством стоял на своем, буквально отрицая существование Фреда, и это породило в ней искру жгучего любопытства. Что такое Фредерик Лидс, если даже Майкл, отличавшийся стоическим, а порой и преступным терпением, отказывался иметь с ним дело?

– Знаешь, чем она питается? – спросила Кэти.

– Нектаром, как и все бабочки?

– Есть бабочки, которые не едят нектар.

Он откинулся на спинку стула, снисходительно смотря на нее, куколку из витрины винтажной лавки, изо рта которой порой выскакивали занимательные, прелюбопытнейшие вещи – тогда он готов был слушать ее часами. Иногда он, сам того не замечая, называл ее Грейс, и Кэти это ужасно льстило.

– Что же они едят? – по-отечески спросил Фред, словно уже знал ответ.

– Некоторые питаются слезами рептилий и пьют сок, вытекающий из ран на деревьях. Многоцветницы любят включать в меню экскременты и трупы животных.

– Своего рода гиены в мире бабочек, – подтвердил Фред, стукнув ручкой по столешнице. – Зачем тебе такие жуткие подробности? – спросил он с притворным беспокойством. Оба знали, что оно притворно: Фреда никогда не пугали странности Кэти, и именно поэтому она приметила его и вознамерилась сделать своим союзником в самых страшных помыслах.

– Лепидоптерологии чужда дискриминация. – Она перевернула страницу и начала новый рисунок. – Тебе нравятся бабочки?

– В них есть что-то жуткое.

Она на миг подняла взгляд, не почуяв во Фреде ни страха, ни отвращения.

– Каждый видит лишь то, что уже у него на уме.

Эта фраза вынудила его впервые за день искренне улыбнуться.

– Почему ты так восторгаешься ими?

– Мне нравится их двойственная натура. Обманчивый внешний вид. Никогда не полагаешь, что нечто настолько прекрасное может съесть тебя после смерти.

– Майкл говорит, ты еще в детстве начала собирать коллекцию.

– А еще он говорит, что ты очень плохой человек.

– Его слова не лишены смысла, – признал он буднично, выпрямился и подтянул к себе учебник. – И если ты снова завалишь тест, то он скажет, что я еще и ужасный химик, а этого я не потерплю. Давай начнем, мне надо успеть на тренировку.

– Геликониды предпочитают есть пыльцу, – продолжила Кэти как ни в чем не бывало. – Полученные из нее аминокислоты они синтезируют в цианид, который вызывает отравления насекомоядных. Своим поведением они демонстрируют неуязвимость. Они летают медленно, никого не боясь. Но, несмотря на завидное положение, всегда держатся роями, и не только в полете, но и на отдыхе.

– Почему?

– Может быть, поодиночке их пугает масштаб собственной мощи?

Их взгляды встретились через стол – никто не желал проигрывать: холодные глаза Фреда против не менее холодных глаз Кэтрин.

– Майкл ушел, потому что чувствует в тебе что-то жуткое.

Сила этого правдивого высказывания, произнесенного вслух, заставила Фреда сжать челюсти.

– Как ты и сказала, каждый видит то, что уже у него на уме.

– Или то, чего он боится. Майкл до ужаса тебя боится.

– Ты тоже?

Она достала из-под блокнота страницу со своим мелким почерком без четкого наклона в какую-либо сторону. Фред внимательно изучил написанное – все уравнения, даже самые трудные, были решены верно. Он поднял голову. Впервые они увидели друг в друге то, что так давно и долго искали, и в глазах обоих взорвался фейерверк пьянящей безмолвной эйфории. Similis simili gaudet [115].

– Расскажешь мне еще про бабочек-трупоедов?

– Лучше. Я покажу тебе их.