С тех пор как отец отослал Майкла в Лидс-холл, в Кэти не зрело никакого предчувствия, кроме того, что дальше будет только хуже. Эдмунд, стремительно ускользавший из ее детской хрупкой памяти, навсегда оставил душу в холодных водах озера и безвозвратно утянул Майкла за собой. Она всеми силами пыталась заслужить любовь матери и внимание отца, но еще до ее рождения в доме установили определенный порядок, который ей было не под силу изменить.

Ее мать, все еще молодая и очень красивая женщина, долгие месяцы лежала в наглухо зашторенной комнате в едва сознательном состоянии, с распростертыми руками и неживыми рыбьими глазами смотрела в потолок. Лишь существо, тусклое и бледное, слегка напоминавшее человека. Кэти редко пересекала порог родительской спальни, явственно чувствовала невидимую, но осязаемую границу и никогда не знала, как мать ответит на ее неожиданное вторжение. Кэти постучала по косяку двери и кротко спросила:

– Мамочка, все в порядке?

Голова повернулась, но затуманенное лекарствами сознание все так же плавало, затягивало глаза мутной дымкой.

– Да, сынок.

На туалетном столике молчаливо валялись павшие воины: полупустые флакончики, пластмассовые и стеклянные, цветные и прозрачные, – таблетки крошками высыпались на пол. Когда мама принимала их, то становилась сама не своя, прыгала в бассейн, полный дегтя, и уже не выбиралась из него. Сколько бы Кэтрин ни пререкалась с Эдмундом, он был ее любимчиком. После его смерти она растеклась от боли, в ней что-то навеки надломилось, какая-то часть ее души, что и без того годами угасала из-за гнета Джейсона, была безвозвратно стерта и, пока отец – ради которого она пудрилась, душилась парфюмом и наряжалась – отсутствовал, она просто не существовала для мира. Спросонья перепутав голос Майкла с Эдом, она вскакивала, неслась на кухню или в спальню, а потом еще и задавала Майклу взбучку, находя какой-то совершенно глупый, несправедливый повод. Потеряв старшего сына, она перестала ценить детей, что у нее остались, будто знала, что их ей тоже не удастся удержать на этой стороне, и все отстранялась, не желая привязываться к ним еще сильнее.

Кэти прокралась в духоту комнаты, положила рисунок на столик – их семья, но без Джейсона, выстроилась анфас на фоне дома (не того, в котором они жили, какого-то другого, попроще, но поуютнее) – и оставила Кэтрин тонуть в пелене успокоительных, истекать воспоминаниями прошлого.

Чувства матери всегда были для Кэти загадкой. При гостях она вела себя как лучшая мама на свете: играла с ней в чаепитие, расчесывала ей волосы и интересовалась, как прошел ее день, наедине же – лежала на кровати, словно выброшенная на берег необитаемого острова после кораблекрушения, или апатично сидела в столовой, подперев тяжелую голову руками. Ни один из вариантов Кэти не нравился: от обоих тянуло могильным холодом.

Когда возвращался папа, Кэти неосознанно стремилась удалиться, исчезнуть – в присутствии Джейсона ей всегда было слегка не по себе, и причин этому чувству, разъедающему ее изнутри, она не знала, но с присущим ей благоразумием избегала столкновений с ним, запираясь в комнате. Она осталась бы в ней навечно, но по настоянию отца спускалась к ужину. Однажды Джейсон поставил тарелку Кэтрин на пол, приказал ей стать на колени и съесть все, не используя ни рук, ни приборов. Кэти не раз видела, как отец причинял маме боль, бил и брал силой. Ужасное зрелище, подобное сожжению заживо, но Кэти казалось, что если она будет смотреть, то не произойдет ничего страшнее, что ее тайное и молчаливое присутствие убережет мать от смерти. Но это продолжалось раз за разом, они спускались по спирали все ниже и ниже в беспросветный мрак, страшные привычки прошили их жизни неразрывной нитью – Кэтрин не пыталась ни отстоять себя, ни убежать. Может, думала Кэти, она это заслужила?

Джейсон никогда не любил дочь, и если к Майклу был строг, то к ней – удушающе безразличен. И так как Кэти не находила смысла ладить со сверстниками – чересчур наивны и глупы, чересчур дети, – ее лучшими друзьями стали бабочки. Мертвыми они ей нравились больше, чем живыми. С дотошностью и терпением самого опытного охотника она выслеживала их, ловила, высушивала, прикалывала к полотнам, сохраняя красоту цветных крылышек навечно. Отец не понимал и не поддерживал ее увлечения, хотя сам занимался тем же: когда-то он поймал молодую и полную жизни маму в свой сачок и наколол ее на иголки гнева, жестокости и насилия.

Кэти корпела над очередной мертвой бабочкой, аккуратно прикалывая ее к полотну в свете лампы. За окном давно опустились сумерки. Отец открыл дверь; боковым зрением Кэти уловила его мрачный силуэт в проеме, очерченный тусклым светом, но предпочла не обращать внимания – иногда это срабатывало, и Джейсон в отсутствие зрителей оставлял свои помыслы. В этот раз он вошел, закрыв за собой дверь. В тишине краткий щелчок засова оказался куда болезненнее пощечины, но Кэти не дернулась – подобно травоядному зверьку, продолжала работу, пытаясь слиться с привычным окружением. Опершись на стол, он с пристальным снисхождением наблюдал за ее умелыми движениями. На его лбу залегли морщины, лицо потемнело и, казалось, было выбито в камне.

– Опять ты занимаешься этой ерундой. Девочкам не пристало проводить столько времени с трупами.

Кэти научилась фильтровать его слова – все, что ей не нравилось, то есть все, что он говорил, проходило не сквозь нее, а мимо. Своего рода суперспособность. Майкл такой никогда не обладал, воспринимая все близко к сердцу, все – через себя.

– Встань.

Она продолжила работу.

– Встань, я сказал!

Его крик тоже проходил мимо нее. Почувствовав непривычную слабость, отец взорвался: с силой схватил ее за предплечье и выволок из-за стола в центр комнаты, после сел на край кровати и долго изучал. Изучал так, словно никогда не видел прежде. Она походила не на девочку, но на фарфоровую куклу. Бледная и тоненькая – тростинка на ветру. А если и разбить, разве она способна чувствовать?

– Пойди сюда, – попросил он с непривычной робостью, отцовской нежностью, о наличии которых в нем Кэти даже не подозревала.

Он долго изучал кружева на ее блузке. Такие же носила ее мать. Очень давно. Он провел по ним рукой, а потом уткнулся в них и глубоко вдохнул, втянув ее запах: свежего белья и средств, которыми она обрабатывала своих жертв. Кэти терпеть не могла эту блузку – не любила девичьи наряды, но отец с маниакальным рвением покупал их ей и заставлял носить в стремлении сделать ее еще более кукольной – еще более Кэтрин.

Она ждала, что он что-нибудь скажет. Когда он бил ее тростью, он всегда что-нибудь говорил. Но в тот вечер хранил тягостное молчание. Эта тишина будет жить в ней вечно. Ужасом непостижимости.

Она часто изучала крылатых красавиц перед сном, но в этот раз они стали зрелищем как никогда занимательным.

Мертвые бабочки, навеки спрятанные за стеклами рам, заполонили стены.