Солнце заливало спальню золотым потоком, блики плыли по стенам и полу, точно по глади кристально чистого озера. Грейс проснулась, наслаждаясь убаюкивающей краснотой под веками, испещренной тонкими ниточками сосудов. За окном трещали цикады. Занавеска едва шевелилась, слегка приглушая сияние лета. К горлу подкатил комок, и Грейс побежала в ванную. Теперь ее выворачивало каждое утро и по несколько раз на дню. Срок был слишком маленьким, но она знала, что это девочка, и уже называла ее Шарлоттой. Умывшись, она покинула ванную.

– Мамочка, тебе плохо? – спросил взъерошенный Чарли, стоявший на пороге родительской спальни. Вихры торчали в разные стороны, глаза еще не проснулись.

Она подошла ближе, стала на колени и обняла малыша; пижама с пришельцами придавала ему еще более трогательный вид. Ее сердце разрослось вширь всей комнаты, всего дома, побережья Италии и дальше за пределы мыслимого и материального.

– Все хорошо, любимый. Пока ты со мной, все хорошо. Просто твоя сестренка немного бушует.

– Почему? Она боится? Я буду вас защищать.

Она звонко чмокнула его в щеку и пригладила волосы, но лишь чуть-чуть. Ей нравился этот творческий беспорядок – так он еще больше походил на Майкла.

– Знаю, с тобой мы как за каменной стеной, ты же у нас такой смелый и умный мальчик. И что этот смелый и умный мальчик хочет на завтрак?

Чарли мечтательно закатил глаза, прикусив губу. В огромных карих глазах сиял целый мир, ослепительно‐яркий, полный возможностей.

– Блинчики.

– С чем?

– С шоколадным сиропом.

Грейс снова почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, но подавила ее.

– Отличный выбор. – Она легонько щелкнула его по носу, и Чарли захихикал. – Но, прежде чем спускаться на кухню, вы должны кое-что сделать, синьор.

– Заправить кровать и почистить зубы, – отчеканил Чарли и пошлепал босиком в свою комнату.

Грейс спустилась в гостиную, где в солнечном мареве сидел Майкл; на нем не было рубашки, лишь старые шорты, заляпанные масляными красками, которые он надевал, когда садился за мольберт. Заметив Грейс, он отложил кисточку и повернулся на табурете, на щеке красовалось зеленое пятно.

– У тебя щека зеленая.

– Я попросил бы – не зеленая, а арлекин.

Грейс растянула рот в устало-благостной улыбке и подплыла ближе, упав навстречу его распростертым рукам.

– Все еще не очень?

– Нет, все хорошо.

Пятно на щеке оттеняло его глаза так, что они искрились зеленью.

– Я просыпался пару раз ночью и не находил тебя в постели.

– Стоит потерпеть лишь первый триместр. С Чарли было так же, а теперь он лучший мальчик на свете.

– Весь в маму.

– Скорее в папу.

Чарли походил на Майкла, как отражение в зеркале на хозяина – отражение, запоздавшее на два десятилетия. Возможно, именно поэтому Грейс любила его не просто сильно, но безгранично, безмерно. Теперь у нее были двое прекрасных мужчин с темными глазами, каштановыми волосами и добрыми сердцами – совершенно не то, к чему она привыкла. Все же иногда перемены бывают очень к месту.

Майкл коснулся ее губ. Нежный, осторожный, почти невесомый поцелуй перерос в напористый; его руки властно прошлись от ее шеи вниз по спине, сжали ягодицы. Спустя столько лет, хоть и чувствовала себя неважно, она до боли хотела его, но легонько оттолкнула, прижав руку ко рту – комок подкатил к горлу снова.

– Господи, неужели я так плох?

Грейс тихо усмехнулась, погладив Майкла по щеке, краска осталась у нее на пальце. Он прильнул губами к ее ладони, втянув аромат с ее запястья – апельсиновых цветов и сандала. По лестнице со второго этажа громом неслись нетерпеливые босые ноги.

– Иди сюда, разбойник! – Майкл поднял сына на руки и понес на кухню, заговорщицки подмигнув Грейс. – Ты тяжелеешь с каждым днем…

– У тебя щека зеленая.

– Это потому, что я превращаюсь в Халка.

– Халк крушить!

Чарли залился тем смехом, каким обычно смеялся, когда Майкл щекотал его.

– Мама сказала, что приготовит блинчики.

– Маме сейчас нездоровится, поэтому блинчики ей будем готовить мы с тобой. Осталось только… – зашуршали страницы книги рецептов, – осталось только… понять, как это сделать, не спалив дом.

Грейс с облегчением села в кресло и откинулась на спинку. В горле все еще стоял комок, который мог вынудить ее сорваться с места и бежать в ванную в любую секунду, но она никогда не чувствовала себя счастливее. Положив руку на еще плоский живот, она представила, что Шарлотта уже была с ними, бегала по комнате с кисточкой, пачкая все кругом и звонко смеясь. Она закрыла глаза и улыбнулась, наслаждаясь лучами, греющими лицо.

– Грейс, Грейс… – звал нежный голос Агнес из другого мира, но она пряталась в саван под веками, отчаянно хватаясь за сон. Прекрасный сон, в котором ей хотелось остаться навеки. Тонкий запах масляных красок до сих пор витал в воздухе.

– Мне приснилось… – Она распахнула глаза в серое марево. – Я видела Майкла.

– Это был всего лишь сон, – по-матерински прошептала Агнес, погладив ее по волосам.

– Да, он был частью моего сна, но ведь тогда и я была частью его [113].

За окном машины пятнами расползались человеческие силуэты, один из них принадлежал Кэтрин Парсонс; после выкидыша она постарела точно на четверть века и продолжала неумолимо увядать, безвозвратно утрачивая красоту.

– Готова? – спросила Агнес.

– Нет, позже.

Агнес провела по плечу племянницы, встретившись взглядом с Генри Стайном – напряжение висело над ними сизыми тучами; в глубине ее зеленых глаз все потухло. Он отвернулся первым.

Грейс и Генри продолжали сидеть в машине, не в силах заговорить. Неделю назад бездыханного Майкла Парсонса нашли в номере мотеля «В гостях у Джо». Предсмертная записка, в которой он признался в убийствах, уже стала достоянием общественности. Об этом трубили все газеты, некоторые намеренно искажали факты ради громких заголовков («Богатый наследник признается в жестоком убийстве», «Воспитанники частной школы-пансиона зверски убили девушку», «Двое друзей проводили сатанинские ритуалы, принося в жертву одноклассниц»).

Генри взглянул на бескровное лицо Грейс. Черная печаль совсем не шла ее утонченной красоте, превращая синяки под глазами во впадины, казалось, она смотрела на мир из глубокой ямы и не пыталась выбраться. Ее бледные пальцы сжимали розу. Странную розу – с красными лепестками, но белую внутри. Шипы были предусмотрительно срезаны.

– Ошибка природы, – шепнула Грейс, поймав его взгляд. Что-то подсказывало ему, что речь шла не о цветке.

– Что вы сделали с ней, Генри? – спросила она и тут же добавила, не оставив возможности для побега: – Последние ночи Агнес проводит в слезах. И я знаю, что их причина не смерть Майкла.

Он молчал, глядя в окно так внимательно, точно за ним расцвела оранжерея. Та самая, в которой состоялся их последний разговор. Он оставил ее плачущей на скамье среди света, запаха и жизни. Жизни без него.

– Я вернусь в Уэльс, – сглотнул он. – Так давно это было… Возможно, я смогу… – Он так и не продолжил. Он понятия не имел, что будет делать дальше. – Я делаю это ради ее блага.

От облика Грейс и прежде веяло какой-то меланхоличной отрешенностью, но теперь она обратилась в слабость: безутешная скорбь, удушающая вина, бессильное отчаяние – вырванная с корнем роза. Ее глаза блестели лиловым, как некогда вересковое поле, в котором нашли тело девушки. Ее звали Харпер Барнс, ей было всего пятнадцать лет. Никогда прежде Генри не видел глаза Грейс такими. Подобно мозаике, она состояла из множества пазлов, и, когда сердце Майкла перестало биться, огромная и важная часть этой мозаики оказалась разобрана и навсегда утеряна.

– Не понимаю, зачем он это сделал. Клянусь, Грейс, я не обвинял его. Не во время того звонка.

Грейс надолго замолчала, а потом по ее бледной щеке побежала слеза. Снежная королева. Дева из стали. Обученный солдат. Она плакала, и Генри замер, почувствовав, как разрасталось сердце, как подобно шарику с водой увеличивалось и грозило разорвать грудную клетку. Ее слезы, точно последний всадник апокалипсиса, сошли на землю. И ничего не стало, мир накрыл хаос, все пылало в адском пламени.

Грейс стыдливо вытерла соленые дорожки со щек. Господи, ей было всего восемнадцать лет, и у нее почти никого не осталось в этом мире, подумал Генри. Она была лишь на два года старше Кристины – все еще ребенок. Придвинувшись ближе, он положил ее голову себе на грудь.

– Плачь.

И она плакала. Плакала так, словно сердце лопнуло в груди.