Грейс отправилась во «Врата ада», а Генри – в паб без названия. Он вышел из машины, поднял воротник, спасаясь от ветра, и пробежался до паба под мелкой моросью. То была грязно-серая улица с обшарпанными зданиями, безвкусными вывесками, кричащими каждая на свой манер, старыми украшениями: потертыми звездами, осыпавшимися елочными ветками, гирляндами и людьми им под стать. Генри так и представил, как в пьяном клубке кто-нибудь вываливается из паба, и, словно насмешка, за ними проносится звук колокольчика на двери. В кармане затрезвонил телефон – он выудил его из пальто и нырнул под козырек, на который продолжала приземляться мокрая крупа, мимо прогудела машина – сущая развалюха, из-под колес веером разошелся грязный талый снег.

– Генри Стайн слушает. – Он завел этот номер исключительно для липовой детективной деятельности.

– Я знаю, что вы не детектив, но мне плевать, – послышался с той стороны голос Майкла Парсонса.

– Да и ты не Рембрандт. Впрочем, некоторые думают иначе…

– Вы что, были у Шелли?

– Не сидеть же сложа руки.

– Значит, Грейс освободила вас?

– Скажем так, мы пришли к временному перемирию.

– Ладно, Генри, или как вас там… Впрочем, неважно.

– Что же важно, Майкл?

На том конце слышалось только его тяжелое неровное дыхание.

– Кажется, это я.

– Ты?

Он шмыгнул носом, но тут же взял себя в руки.

– Я убил Мэри Крэйн.

По позвоночнику Генри пронесся тревожный ужас, но он собрал волю в кулак, оставшись профессионально отстраненным, как те детективы, на стену безразличия которых он раз за разом натыкался.

– С чего ты это взял?

– Вы же тоже так думаете? Вы рассказали бобби про зажигалку, поэтому они меня и ищут.

– А еще я думаю, что юбка – очень удобный предмет одежды, но я же в них не хожу.

– Вы что, мерили юбку?

– Я был на шотландской свадьбе.

– Вы несете какую-то чушь! – отозвался Майкл, резко вспыхнув.

– Ты убил Мэри Крэйн. Это я услышал. Что заставило тебя так думать?

– Я не помню, что было в тот вечер. Ни черта не помню, совершенно ничего.

– А Кэти?

– Кэти?

– Ее показания.

– Нет, она не видела меня в ту ночь. Утром, когда выяснилось, что Мэри пропала, я испугался и попросил ее соврать ради алиби.

– Зачем?

– Я проснулся в крови – на моей рубашке была кровь. – Генри сжал челюсти. – Этот железный соленый запах и вкус, я пропах им, провонял им… Чья еще она могла быть, если не Мэри?

– Твоя?

– Нет, я был цел. Почти… Только костяшки разодраны. И… очень болели.

– Ты что-то принимал в тот вечер?

– Выпил. На бал я явился уже пьяным.

– Потом вы с Фредом подрались…

– Нет. Я же говорил, это я ударил его.

– А потом?

Повисло долгое напряженное молчание.

– Супруги, о которых я говорил. Попутка. Я поймал ее. Это правда. Кольцо водителя… Я куда-то ехал… Все время еду на заднем сиденье… Или откуда-то. Ни черта не помню. Я не хотел, Генри, но я… Я был так зол на Фреда, думал, что причиню ему боль, если с Мэри что-то случится, как он причинял ее мне все эти годы. Но я не хотел мести. Я просто хотел сбежать… чтобы он оставил меня… Боже, я убил Мэри… Это я ее убил…

– Это признание или предположение?

– Я убил ее, Генри. Я убил ее…

Майкл беспорядочной лавиной вываливал на него бессвязные предложения одного и того же толка. В ужасной беспомощности Генри судорожно искал нужные слова, но разговор походил на прием у не очень опытного психотерапевта.

– Послушай, Майкл! – выпалил он, не зная, как еще прекратить этот словесный поток. – Девушка, которую мы нашли в чаще Лидсов… Ее тело было закопано на глубину десяти футов. Ее убил тот же человек, что и Мэри Крэйн. Такую яму не вырыть за пару минут. Ее убийство, как и убийство Мэри, было тщательно спланировано. Задолго до бала. Ты планировал убийство?

– Нет.

– Значит, даже если ты это сделал, ты был там не один. Кто-то подготовил все для ее захоронения. Это невозможно провернуть за вечер, даже вдвоем.

– Я зарезал ее. Я зарезал ее…

Генри пытался достучаться, с необычайной осторожностью подбирая слова, которые, как ему казалось, помогут привести Майкла в чувства, но тщетно, и понимание этого зажгло в нем еще большую тревогу и смятение.

– Где ты? Я приеду. Мы все обсудим.

– Грейс с вами?

– Нет. Я приеду один. Где ты? Откуда ты звонишь?

– Скажите, что я люблю ее. Это правда. С самого первого дня. Я просто только потом это понял…

– Майкл, где ты?

Тишина.

– Майкл?

– Я видел Кристину, – вдруг сказал он, и эти слова разрезали тишину между ними надвое. – Грейс говорила, она была вашей дочерью. Я видел ее.

Телефон едва не выпал из онемевшей руки Генри. Как он мог все это упустить? В те дни она погрузилась в какую-то особенную отрешенность, оправдываясь, если он пытался залезть ей под кожу слишком глубоко, работой над новым стихотворением, вдохновленным «Фаустом», – с ней угасло пламя гениальности. Он тревожился из-за выбора произведения, но все же беспокойство потонуло в гордости. Какой необыкновенной, уникальной и любимой она была. Его дочь. Куда теперь деть эту нерастраченную любовь и гордость?

– Что ты сказал?

– В тот день я вышел из клиники, и Фред хотел развлечься, обещал, что однажды у нас будет девушка. Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы. С длинными темно-каштановыми волосами и голубыми глазами. Но дело было не в девушке, не только в ней… Это была такая, как бы это сказать… метафора, что ли… счастья, которое у нас могло быть. В общем, Артемида, то есть Кристина, пришла. Но я ничего не делал, Генри. Ничего. Никогда не стал бы. Я сказал, что не буду, и ушел, они с Фредом остались вдвоем. Я думал, он отвезет ее домой. Я не знал… не знал…

Майкл отключился. Генри с колотящимся сердцем набрал номер, но на той стороне ответом ему были безжизненные гудки. На нетвердых ногах он вернулся в машину. Казалось, его опустили под воду и надавили на плечи. Очнувшись от оцепенения, он позвонил еще раз – никто не ответил.

Покинув машину снова, Генри – дерганый и мрачный, будто бы из другого мира – толкнул двери паба без названия: стены, обшитые деревянными панелями, исколотая доска дартса, отблески света в натертой столешнице, духота и запашок подгоревшего масла. Пара столиков уже была занята, но ранним вечером атмосфера царила довольно тухлая. Из ржавого музыкального автомата хрипело какое-то неузнаваемое старье. Бородатый мужчина у стойки – тот самый Джимми, Генри сразу это понял, – с ленивой медлительностью полировал пивной стакан.

– Что будете? – спросил тот, когда он устроился на барном стуле.

– Меня зовут Генри Стайн. Я частный детектив. Хочу задать пару вопросов. – Обычно он не шел напролом, сначала вызывая симпатию и расположение, но силы на притворство иссякли.

Джимми смерил Генри недоверчивым взглядом из-под густых бровей, отставил бокал и уперся в столешницу большими руками.

– Тут поблизости кого-то замочили? – подался вперед он.

– Можно и так сказать.

– Странно, бобби не приходили.

– Это произошло далеко отсюда. – В нетерпении Генри достал из кармана фотографию Майкла и протянул ее через стойку. – Этот молодой человек подозревается в убийстве. Вы его узнаете?

– Чего ж не узнать-то? Его по всем новостям крутят.

– Был ли он здесь вечером, с шестнадцатого на семнадцатое июня?

Джимми усмехнулся с такой неприкрытой снисходительностью, будто Генри сморозил откровенную глупость.

– Вы еще чего скажите. Столько времени утекло.

Генри ощутил фальшь в его напускном безразличии.

– Знаю, но попытайтесь вспомнить. – Он настойчиво двинул фото по столешнице в царапинах. – Думаю, такие к вам приходят нечасто.

Улыбка сползла с лица Джимми, скрывшись в густой бороде.

– Я ничего не знаю, – отчеканил он беспричинно жестко и вернулся к бокалу.

К нему подошла девушка – юная, росток человека – темные волосы, собранные в небрежный пучок, голубые глаза, густо подведенные карандашом, облезший лак на ногтях. По их беседе Генри понял, что это его дочь. Когда она, выдув пару розовых пузырей, забрала бокалы и ушла, он подался ближе и, понизив голос, сказал:

– Мне плевать, что вы тут делаете, Джимми. Я не полицейский. По правде говоря, я даже не частный детектив. Этот парень, – ткнул он в фото, – возможно, убил мою дочь. Жестоко расправился с ней и закопал невесть где – ее так и не нашли. Ее и еще трех девушек, похожих на мою дочь. И на вашу дочь. Я просто хочу знать, был ли он здесь в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июня.

Джимми долго испепелял его недоверчивым взглядом, словно взвешивал все за и против – морщины на лбу залегли глубже, в одночасье он постарел лет на десять.

– Да, был, – признал он с какой-то стыдливой грустью.

– Именно в эти дни? Вы так точно запомнили?

– Забудешь тут. Он тут такое выкинул… – Джимми взял другой стакан и принялся усердно его натирать. – Все расхреначил, голосил как ненормальный. Я не сильно-то верю во все эти мистические штучки, но в него как дьявол вселился. Три здоровых мужика не могли оттащить.

– Вы его избили?

– Боже упаси. Вышвырнули вон. У меня с такими разговор короткий. Так он еще несколько часов валялся под вывеской, блевал в кусты, колотил кулаками в стены. У него кровь шла носом, всю рубашку замызгал. Я пригрозил ему полицией, но Салли – дочурка моя – вступилась, умыла его. Золотое сердце, вся в мать.

– Так почему вы не вызвали полицию?

– Он что-то бубнил про своего отца и сестру, что они не должны ничего знать, и Салли все зудела над ухом, мол, не наказывай его, не наказывай…

– И вы пожалели его?

– Да ну, скажете… жалость. Я его практически возненавидел в ту ночь. Но по его пьяному рассказу понял, что парень несовершеннолетний, а я наливал ему. Да и одежонка на нем была приличная. В общем, не скрою, побоялся последствий. Он отдал мне свои часы за причиненный ущерб, на том и порешили.

– Где эти часы?

– Я продал их. Говорю ж, он мне половину паба в хлам разнес.

– Уверены, что это было именно семнадцатого июня?

– Уверен. Я после этого еще с неделю держал паб закрытым. Вылизывали тут все…

– В какое время он был здесь?

– Ну, этого я не скажу. – Джимми чуть помолчал. – Хотя, знаете… – Он юркнул в подсобку и возился там минут десять, гремя коробками, а после, весь раскрасневшийся и взмокший, вышел и кинул на стойку перед Генри фотокарточку.

– Ну и задачку вы мне задали, конечно. Сами часы были дорогие, поэтому я не решился везде с ними таскаться – тут, знаете, не все чисты на руку, что-нибудь оставишь или дашь подержать, и потом ищи-свищи. Я сделал пару снимков, чтобы показать скупщикам, они тоже не самые честные ребята.

Генри взял ее и присмотрелся внимательнее. Стрелки основного циферблата показывали час десять ночи. Другие, на циферблате поменьше, – семнадцатое июня.

– Вы их что, прямо в ту ночь сфотографировали?

– Да нет, он их, видимо, раскурочил, пока кулаками в стены махал. Так что цена вышла не такая высокая, как хотелось, но все равно часы были что надо.

Генри еще раз набрал номер, с которого звонил Майкл, но одинокие гудки на той стороне никто так и не прервал.