Белые хлопья беззвучно целовали стекло. Канун Рождества, но Грейс и Генри было не до пейзажа, припорошенного снегом, улиц и витрин, украшенных к празднику: блестящие звезды, мишура, еловые венки, стекляшки, горящие в разноцветных огнях, – все слилось в одно; и оба сидели в машине в долгом, мрачном молчании, думая о своем.

– Пусть Шелли и не самая приятная леди, но не дура и кое в чем права, – сказал Генри. – Майкл знал, что делал, и знает, что делает.

Грейс отвела взгляд от окна.

– Что же он, по-вашему, делает?

– Скрывается от полиции.

– Вы так ничего и не поняли… – Она стихла, точно не попала в ноты.

– Он страдает, но мне его не жаль.

– Что вы сделали, Генри? У полиции ничего нет на Майкла. Почему они показывают его фото по новостям?

Он вцепился в руль так, словно от этого зависела его жизнь, до боли прикусил щеку.

– Что вы сделали? – жестче повторила она.

– Я оставил зажигалку и письмо, в котором рассказал обо всем, что знаю, своему приятелю. Попросил его, чтобы он отправил все в участок, если я не буду связываться с ним более двадцати четырех часов.

Грейс полоснула его взглядом в стиле «какого черта».

– Не смотри так! Это ты держала меня в плену! Это твой идеальный брат – убийца, и твой несравненный парень – тоже.

– Майкл этого не совершал.

– Почему? Почему ты в это веришь? Отбрось чувства. Мы же оба знаем, что ты это умеешь.

Грейс долго молчала, наблюдая за хлопьями, меланхолично кружащими в воздухе, вспоминая о чем-то далеком и печальном.

– Это я, – произнесла она каким-то отрешенным, стеклянным тоном.

– Ты?

– Я нашла Майкла в пене и собственной рвоте. В тот день мы сильно повздорили…

– И?

– Он так кричал… Сломал свой мольберт. Устроил погром в комнате.

– Абстинентный синдром.

– Нет, – она осеклась, – не только. Он хотел, чтобы я проявила эмоции, но не знал, что насилием меня не напугать. Он ничего не добился и прогнал меня. Я села в машину, а потом… Во мне что-то екнуло, и я попросила водителя вернуться.

Генри свел брови к переносице.

– Он лежал в ванне. Был в сознании, но слабо соображал, задыхался. Не понимал, кто я, но все повторял: «Я зарезал ее. Я зарезал ее». Он был уверен, что Мэри убили ножом.

– Инейн сказал Агнес, что экспертиза не смогла установить, как погибла найденная девушка – они ничего не знают. Велика вероятность, что с остальными будет так же.

– Фред душил своих жертв. Говорил, ему нравилось смотреть им в глаза, когда их покидала жизнь.

– Это недостаточное доказательство. Не для суда.

– Это не доказательство. И не для суда. Я говорю это вам, Генри. Майкл что-то сделал той ночью, но не то, что думает. Не то, в чем его убедили подсознание и Фред. Мой брат… повесил собаку. Я видела, но была уверена, что сделала это сама. Фред убедил меня в этом, и я молчала, потому что, обвиняя его, я выставляла себя сумасшедшей. Он играл людьми, как шахматными фигурами. И Майклом… Никогда не думала, что способна испытывать нечто подобное, но, когда он рядом, я не чувствую себя солдатом, не ощущаю, что мир враждебен и зол, что он пылает в огне и нужно защищаться. Майкл заставляет меня улыбаться, хотя я давно разучилась это делать. И да, я люблю его всей душой и сердцем. Фреда я тоже любила, ничуть не меньше Майкла, и гораздо больше, чем себя. Когда я узнала, что он сотворил, мне не хотелось жить. Он был настолько мной, что я словно сама сжимала руки на их шеях. Я спустилась в подвал, где отец запирал меня, нашла шпагат и сделала петлю. – Она надолго затихла, погружаясь все глубже в тот день, Генри с замиранием сердца ждал, но она так и не продолжила, все падая в пучину прошлого.

– Не хватило духу?

– Духа было больше, чем я могла вынести. Закрепив веревку, я стала на табурет, а потом увидела…

– Что?

– Не что, – Грейс одарила его тоскливо-печальным взглядом, – кого. Маму. Знаю, вы скажете, что это бредни.

– Не скажу, – прохрипел он, тоже видел нечто подобное – призраки прошлого в зеркалах. Они до сих пор не давали ему покоя.

– Я никогда не встречала ее вживую, только на фотографиях – безжизненная карточка, которую я целовала и прижимала к груди год за годом. В тот день в ее глазах было все: любовь и нежность, знание и свет, принятие и понимание. Она молчала, глядя из того мира, из зазеркалья, с той стороны водной глади. Было такое чувство, будто до меня святая снизошла. И я поняла: ее смерть, подарившая мне жизнь, не должна быть напрасной, и я не стала… Но я умерла, не в подвале, не с петлей на шее, а в спальне, глядя в его разочарованные, сраженные предательством глаза, слушая его затихающее дыхание. Я это сделала и не жалею. Если бы я верила в виновность Майкла, я бы не стала его защищать.

Генри долго обдумывал сказанное с выражением серьезной, тревожной печали, поглощенный всеми вариантами неприглядного будущего, и они оседали там, где-то в глубине его испуганного естества.

– Хорошо, Грейс. Я верю. Но мне будет проще помогать, если ты избавишь меня от страха смерти. Противоядие.

– Не было никакого яда, Генри.

Он поджал губы в приливе внезапного стыда за собственную наивную глупость.

– Вы помогаете мне не потому, что боитесь смерти. Вы не боитесь ее. В глубине души вы сомневаетесь и не успокоитесь, пока это чувство не уйдет. Потому что ваша задача – найти убийцу. Вы не уверены в виновности Майкла. Именно поэтому, если вы найдете его первым, вы выслушаете все, что он скажет.